Говорят, черные воды Болотницы хранят души со всех миров, но никогда не выпускают их дальше границ топей. На этом самом берегу Лиса встретила странного Мальчика.

Он словно не принадлежал одному месту. Казалось, он существует везде и сразу, скользя взглядом сквозь тонкую ткань реальностей, считывая тысячи чужих судеб, сплетенных воедино. А Лиса просто пришла к воде и на дымок огня, потому что слишком устала и проголодалась.
Они сидели рядом, укрытые тишиной, мягкой и теплой. В этом молчании не было тяжести или неловкости, только спасительный покой древней чащи.

Вдруг он чуть склонил голову и попросил голосом, тихим, словно шелест камыша:
— Расскажи мне что-нибудь веселое.

Лиса замерла. Вздохнула, не отрывая руки с рыбкой, нанизанной на палочку от костра.
— Из моей жизни?

Мальчик тепло и по-доброму усмехнулся. В этой улыбке крылась глубокая, всеобъемлющая нежность. Он ведь знал её историю наизусть, на всех возможных ветвях мироздания. Он видел каждый её шаг и знал, что там, в этих десятках прожитых жизней, почти не было места для легкого, беззаботного смеха. Ему не нужны были её рассказы, он и так бережно хранил в себе всю её печаль.
— Нет, — мягко отозвался он. — Что-нибудь веселое.

Лиса не нашлась с ответом. И они снова замолчали.
Он не стал просить снова, а она не пыталась подобрать слова. Они просто продолжили смотреть на огонь и воду. И в этом долгом, уютном молчании под небом, где никогда не светило солнце, Лиса вдруг почувствовала, как растворяется её внутренний холод.
Самое настоящее волшебство порой скрывается не в заклинаниях и не в правильных словах утешения. Оно случается тогда, когда тот, кто знает всю твою боль во всех существующих мирах, просто садится рядом и делит с тобой тишину.
Слов больше не было. Здесь, на краю вечной ночи, они оказались не нужны. Костер потрескивал, гладь топей подсвечивалась огоньками светлячков, впереди был еще долгий путь и Мальчик знал об этом, поэтому он снова улыбнулся ей и скользнул в другой мир, а Лиса пошла дальше.

Туман над топями Болотницы стелился тяжелый, сизый, пахнущий прелой клюквой и остывшей тиной. На самой окраине, где зыбкий мох уступал место трескучим камышам, а земля под ногами начинала неприятно чмокать, Леший и его неразлучный дружище Кикимор вели привычный дозор. Точнее, дозором это называлось только вслух — на деле же парочка шаталась по кочкам в поисках знатных шляпок. Мухоморы в Пузырчатой поляне уродились на славу: впору было ожидать, что они сами запляшут под луной.
Они как раз пробирались ближе к поляне — зловещему пятачку на самом стыке между топями Болотницы и узким перешейком, ведущим к смотровой вышке Доспехов. Воздух здесь всегда слегка подрагивал, покрываясь разноцветными маслянистыми разводами, а из-под земли то и дело доносились глухие, булькающие вздохи.
Вдруг Леший замер, выставив вперед корявую руку, и тяжело задышал носом, уловив в сыром воздухе что-то чужеродное. Кикимор тут же присел на корточки, слившись с кочкой, и недовольно заквакал.
Из-за пелены тумана, со стороны потрескивающих пузырей, доносился странный, непрерывный шелесток. Какой-то голос.
Леший и Кикимор осторожно, стараясь не потревожить звенящую паутину, пробрались сквозь плотную стену камышей, раздвинули высокие стебли и вытянули шеи.
На краю поляны стоял Мальчик. Он оживленно жестикулировал, глядя в пустоту перед собой, и торопливо выговаривал странные, рубленые звуки. Для лесных обитателей это звучало дико: ни тебе песенного перелива, ни привычного вороньего карканья.
— М? — еле слышно прошептал Леший.
— Чет слова больно мудреные, — щуря желтые глаза, отозвался Кикимор. — Не наш. И говор не здешний... Ну-к, поближе подползу...
А мальчик тем временем продолжал говорить, абсолютно не замечая двух пар внимательных, блестящих во тьме глаз, уставившихся на него из камышовых зарослей. Он отчаянно пытался достучаться до того, кто находился за невидимой гранью миров — в холодной и далекой параллельной вселенной, где не росли мухоморы и не было топких болот. Леший и Кикимор, послушав парня, юркнули обратно в свои родные топи и отдышавшись, принялись переваривать услышанное.

Песня смолкла, растворившись в зыбком сизом тумане, и над топями повисла звенящая тишина. Долговязый Кикимор, всегда сыпавший байками как из рога изобилия, нервно сглотнул и уставился на темнеющий горизонт. Его корявый приятель Леший — отъявленный молчун, у которого на всю округу имелось лишь два слова: выразительное «эм-м» да многозначительное утробное хмыканье, — тяжело оперся на суковатый посох и мрачно прищурился.
Страх перед неведомым «рассветом», что шел к ним из-за грани миров, на миг приморозил обоим пятки. Но долго ли уметь бояться лесной шпане, у которой вместо совести — ветер в голове, а вместо планов на жизнь — сплошной балаган и хулиганство? Даром ли они на днях довели до белого каления старого Водяного с другого конца топей, заставив того швыряться трухлявыми пнями? Даром ли пустили глупого забредшего Волка прямо в непроходимый тупик к самой Болотнице, а потом валялись в камышах, потешаясь над его ошарашенной мордой?
Кикимор глянул на неразлучного друга, шумно вздохнул, тряхнул патлами и залихватски ухмыльнулся:
— Слышь, Леший? А хорош киснуть-то! Подумаешь, зверь диковинный, рассвет какой-то... Шальной он, видать, на всю голову.
Леший лишь степенно мотнул головой, глубокомысленно промычал что-то вроде «угу-м-м» и согласно хмыкнул, тяжело бахнув кулаком по коленке.
И всё тут встало на свои места. Раздолбайская натура взяла верх над любым наваждением. Подумаешь, конец вечной ночи! Вместо того чтобы прятаться по кочкам и дрожать, эта парочка решила устроить такую тусу, от которой у любого уши в трубочку свернутся. Кикимор звонко гикнул, выхватил из кармана самодельную погремушку из лягушачьих лапок, а Леший молча, но с царственным размахом грохнул по импровизированному бочкарнику из бересты.
Пусть катится этот их рассвет кху... куда подальше — лесные хулиганы решили встретить его пуще прежнего, с диким хохотом, разудалым плясом и таким грохотом, чтобы перекричать любую напасть и заставить саму зарю убираться восвояси!

Иногда самые важные истории начинаются вовсе не в космосе, не на вершине горы и не у ворот древнего замка… а на самой обычной улице. 🌆🍂

Мы просто шли рядом. Я слегка неловко поправил шарф, Сайлиса смущённо взглянула в сторону, а листья падали так медленно, будто хотели задержать этот момент. И вдруг тротуар под ногами показался не плиткой, а древней дорогой, ведущей в новый мир.

Простая прогулка, да. Но для меня — первая страница нашей общей истории. И в этой тишине между шагами было больше магии, чем в самых громких легендах. Может, именно так и приходит настоящее — не фанфарами, а тихим шорохом листвы и случайным взглядом. ✨

#осень #любовь #art #fantasy #cozyart #aesthetic #midjourney #90s

Я не хочу жить - но продолжаю дышать,
как старый, рваный мех,
в который кто-то забыл положить лёгкие.
Каждый вдох - как затянувшаяся рана,
которая не болит, а просто - есть.

Я ненавижу всё, что происходит:
этот день, который похож на предыдущий,
этот вечер, который пахнет чужими голосами,
этот сон, в котором я просыпаюсь,
но не просыпаюсь,
потому что я уже не сплю -
я просто существую,
как вещь, которую забыли убрать.

Мне нет места в этом мире.
Я пробовала вписаться -
подпиливала углы, выравнивала края,
становилась удобной, правильной, тихой,
но каждая попытка быть нужной
оставляла только новые шрамы,
которые я теперь рассматриваю
как карту того,
где я больше не хочу бывать.

Я снова режусь.
Не потому что хочу умереть -
я просто хочу увидеть,
что я ещё есть,
что моя кровь всё ещё красная,
что под этой серой, липкой кожей
есть что-то настоящее,
даже если это - просто боль.

Я подвожу жениха.
Я вижу, как он смотрит на меня,
и я не знаю, что он видит:
меня или ту, кого он хотел бы видеть.
Я хочу расстаться,
потому что я не хочу,
чтобы он нёс эту тяжесть,
которую я сама не могу нести.
Я хочу расстаться,
потому что я не хочу,
чтобы он увидел,
как я распадаюсь на части,
и понял, что собирать меня - не его работа.

Я одна.
Не потому что меня оставили -
потому что я не могу быть с теми,
кто не видит меня настоящую,
а я перестала показывать,
какая я настоящая,
потому что никто не хотел этого видеть,
а те, кто хотел, - не выдерживали.

Я не доверяю ни семье,
ни друзьям,
которые на деле просто знакомые,
ни мужу,
который спит рядом,
потому что доверие - это роскошь,
которую я не могу себе позволить,
после того как все, кому я доверяла,
или ушли, или предали,
или просто перестали смотреть в мою сторону,
потому что слишком много света требовалось,
чтобы разглядеть меня.

Я - та, кто носит свои шрамы как единственное доказательство,
что я вообще существую.
Я - та, кто не может быть с другими,
потому что я не умею быть с собой.
Я - та, кто хочет уйти,
но не знает, куда,
потому что уйти - значит оставить всё,
что я носила в себе,
всё, что я не донесла,
всё, что я не смогла назвать своим.

Я не знаю, как быть дальше -
я просто знаю, что я больше не хочу быть той,
кто улыбается, когда хочется кричать,
кто остаётся, когда хочется убежать,
кто верит, когда знает, что это ложь.

Я хочу быть той, кто просто есть -
даже если это значит быть сломанной,
даже если это значит быть одинокой,
даже если это значит быть той,
кого никто не хочет любить,
потому что она слишком тяжёлая,
слишком тёмная,
слишком - настоящая.

Я не хочу жить.
Но я не умираю,
потому что даже смерть - это слишком просто,
а я никогда не умела выбирать лёгкие пути.