Дриада ещё немного постояла неподвижно, потом привычным движением поправила один из деревянных грузиков в волосах, словно проверяя, на месте ли он.

Волк молчал. Почесал за ухом. Несколько секунд смотрел ей в спину, потом шумно выдохнул.

— Слушай... спасибо.

Дриада слегка повернула голову, не поднимая глаз.

— За что?

— Ну... за песню. За то, что рассказала.

Она тихонько хихикнула.

— Это не моя история. Так у всех.

Волк только хмыкнул. Ответа у него не нашлось. Он кивнул, развернулся и медленно пошёл к тропе.

У самого края поляны он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Я запомню. Ладно?

Дриада ничего не ответила. Она уже снова возилась со своими ветвями, поправляя косы так бережно, словно в них действительно была заключена материнская любовь.

Волк ещё долго шёл молча. Лес вокруг жил своей жизнью, где-то шумели листья, перекликались ночные птицы, а у него из головы всё не выходила эта странная девчонка.

«Чёрт... Да она ведь счастливая. По-настоящему счастливая. Вот же ж... херня какая.»

Он привык думать, что если кому-то больно, то этого человека нужно спасать. А тут всё оказалось наоборот. Она не чувствовала себя несчастной. Не чувствовала себя пленницей. Она искренне гордилась тем, какой выросла, гордилась матерью, которая вплетала в её волосы тяжёлые грузики, гордилась тем, что однажды станет хорошей женой Хозяину Рощ.

Это показалось ему самым страшным.
Волк понял, что не сможет убедить её за один разговор. Да и, наверное, вообще не сможет. Для неё этот мир был правильным. Единственным, который она знала.

Он не стал больше спорить. Просто ушёл.

Ещё слишком молодой, слишком дикий и слишком растерянный, чтобы понимать, что с этим делать.

Но песню он запомнил крепко.
И, уходя всё дальше через ночную рощу, подумал только одно:
Надо, чтобы хоть кто-то это помнил.
Хотя бы я.

Вечных звёздных снов тебе, прекрасный музыкант Kavinsky

Имена, под которыми вы могли меня знать в тот или иной период времени. Первая броня родилась вместе с получением паспорта и окончанием школы. Вторая и третья в 18, каждая со своим характером, ролью, манерой речи и мимикой. Далее ветви ползли в стороны как дерево, отмирали,падали. Осталась одна, универсальная и она выполняла свою роль честно и до конца.
Минусы этого - жизнь воспринимается тобой будто за стеклом. Что бы ни происходило снаружи - тебя не касается. Ты будто не живёшь, а смотришь кино о себе и порой позволяешь себе совершенно импульсивные поступки.
При этом внутри этого стеклянного купола ты тоже не живёшь, ты выполняешь свои функции и обязанности, ты механизм. Живёт твоя оболочка, а ты просто за ней наблюдаешь.
Сейчас я живу. С момента раскола этой наслойки у меня остался еще ветхий внешний фасад, который готов нести последствия, который продолжает нести функцию, однако фокус сместился вглубь. Наконец-то на себя.
И я благодарна тем, кто со мной, извините, что дистанцируюсь, мне всё ещё непросто быть социальной искренне и я не хочу снова скатиться туда, откуда с таким ебучим трудом вылезла.

Говорят, черные воды Болотницы хранят души со всех миров, но никогда не выпускают их дальше границ топей. На этом самом берегу Лиса встретила странного Мальчика.

Он словно не принадлежал одному месту. Казалось, он существует везде и сразу, скользя взглядом сквозь тонкую ткань реальностей, считывая тысячи чужих судеб, сплетенных воедино. А Лиса просто пришла к воде и на дымок огня, потому что слишком устала и проголодалась.
Они сидели рядом, укрытые тишиной, мягкой и теплой. В этом молчании не было тяжести или неловкости, только спасительный покой древней чащи.

Вдруг он чуть склонил голову и попросил голосом, тихим, словно шелест камыша:
— Расскажи мне что-нибудь веселое.

Лиса замерла. Вздохнула, не отрывая руки с рыбкой, нанизанной на палочку от костра.
— Из моей жизни?

Мальчик тепло и по-доброму усмехнулся. В этой улыбке крылась глубокая, всеобъемлющая нежность. Он ведь знал её историю наизусть, на всех возможных ветвях мироздания. Он видел каждый её шаг и знал, что там, в этих десятках прожитых жизней, почти не было места для легкого, беззаботного смеха. Ему не нужны были её рассказы, он и так бережно хранил в себе всю её печаль.
— Нет, — мягко отозвался он. — Что-нибудь веселое.

Лиса не нашлась с ответом. И они снова замолчали.
Он не стал просить снова, а она не пыталась подобрать слова. Они просто продолжили смотреть на огонь и воду. И в этом долгом, уютном молчании под небом, где никогда не светило солнце, Лиса вдруг почувствовала, как растворяется её внутренний холод.
Самое настоящее волшебство порой скрывается не в заклинаниях и не в правильных словах утешения. Оно случается тогда, когда тот, кто знает всю твою боль во всех существующих мирах, просто садится рядом и делит с тобой тишину.
Слов больше не было. Здесь, на краю вечной ночи, они оказались не нужны. Костер потрескивал, гладь топей подсвечивалась огоньками светлячков, впереди был еще долгий путь и Мальчик знал об этом, поэтому он снова улыбнулся ей и скользнул в другой мир, а Лиса пошла дальше.

Туман над топями Болотницы стелился тяжелый, сизый, пахнущий прелой клюквой и остывшей тиной. На самой окраине, где зыбкий мох уступал место трескучим камышам, а земля под ногами начинала неприятно чмокать, Леший и его неразлучный дружище Кикимор вели привычный дозор. Точнее, дозором это называлось только вслух — на деле же парочка шаталась по кочкам в поисках знатных шляпок. Мухоморы в Пузырчатой поляне уродились на славу: впору было ожидать, что они сами запляшут под луной.
Они как раз пробирались ближе к поляне — зловещему пятачку на самом стыке между топями Болотницы и узким перешейком, ведущим к смотровой вышке Доспехов. Воздух здесь всегда слегка подрагивал, покрываясь разноцветными маслянистыми разводами, а из-под земли то и дело доносились глухие, булькающие вздохи.
Вдруг Леший замер, выставив вперед корявую руку, и тяжело задышал носом, уловив в сыром воздухе что-то чужеродное. Кикимор тут же присел на корточки, слившись с кочкой, и недовольно заквакал.
Из-за пелены тумана, со стороны потрескивающих пузырей, доносился странный, непрерывный шелесток. Какой-то голос.
Леший и Кикимор осторожно, стараясь не потревожить звенящую паутину, пробрались сквозь плотную стену камышей, раздвинули высокие стебли и вытянули шеи.
На краю поляны стоял Мальчик. Он оживленно жестикулировал, глядя в пустоту перед собой, и торопливо выговаривал странные, рубленые звуки. Для лесных обитателей это звучало дико: ни тебе песенного перелива, ни привычного вороньего карканья.
— М? — еле слышно прошептал Леший.
— Чет слова больно мудреные, — щуря желтые глаза, отозвался Кикимор. — Не наш. И говор не здешний... Ну-к, поближе подползу...
А мальчик тем временем продолжал говорить, абсолютно не замечая двух пар внимательных, блестящих во тьме глаз, уставившихся на него из камышовых зарослей. Он отчаянно пытался достучаться до того, кто находился за невидимой гранью миров — в холодной и далекой параллельной вселенной, где не росли мухоморы и не было топких болот. Леший и Кикимор, послушав парня, юркнули обратно в свои родные топи и отдышавшись, принялись переваривать услышанное.

Песня смолкла, растворившись в зыбком сизом тумане, и над топями повисла звенящая тишина. Долговязый Кикимор, всегда сыпавший байками как из рога изобилия, нервно сглотнул и уставился на темнеющий горизонт. Его корявый приятель Леший — отъявленный молчун, у которого на всю округу имелось лишь два слова: выразительное «эм-м» да многозначительное утробное хмыканье, — тяжело оперся на суковатый посох и мрачно прищурился.
Страх перед неведомым «рассветом», что шел к ним из-за грани миров, на миг приморозил обоим пятки. Но долго ли уметь бояться лесной шпане, у которой вместо совести — ветер в голове, а вместо планов на жизнь — сплошной балаган и хулиганство? Даром ли они на днях довели до белого каления старого Водяного с другого конца топей, заставив того швыряться трухлявыми пнями? Даром ли пустили глупого забредшего Волка прямо в непроходимый тупик к самой Болотнице, а потом валялись в камышах, потешаясь над его ошарашенной мордой?
Кикимор глянул на неразлучного друга, шумно вздохнул, тряхнул патлами и залихватски ухмыльнулся:
— Слышь, Леший? А хорош киснуть-то! Подумаешь, зверь диковинный, рассвет какой-то... Шальной он, видать, на всю голову.
Леший лишь степенно мотнул головой, глубокомысленно промычал что-то вроде «угу-м-м» и согласно хмыкнул, тяжело бахнув кулаком по коленке.
И всё тут встало на свои места. Раздолбайская натура взяла верх над любым наваждением. Подумаешь, конец вечной ночи! Вместо того чтобы прятаться по кочкам и дрожать, эта парочка решила устроить такую тусу, от которой у любого уши в трубочку свернутся. Кикимор звонко гикнул, выхватил из кармана самодельную погремушку из лягушачьих лапок, а Леший молча, но с царственным размахом грохнул по импровизированному бочкарнику из бересты.
Пусть катится этот их рассвет кху... куда подальше — лесные хулиганы решили встретить его пуще прежнего, с диким хохотом, разудалым плясом и таким грохотом, чтобы перекричать любую напасть и заставить саму зарю убираться восвояси!

Иногда самые важные истории начинаются вовсе не в космосе, не на вершине горы и не у ворот древнего замка… а на самой обычной улице. 🌆🍂

Мы просто шли рядом. Я слегка неловко поправил шарф, Сайлиса смущённо взглянула в сторону, а листья падали так медленно, будто хотели задержать этот момент. И вдруг тротуар под ногами показался не плиткой, а древней дорогой, ведущей в новый мир.

Простая прогулка, да. Но для меня — первая страница нашей общей истории. И в этой тишине между шагами было больше магии, чем в самых громких легендах. Может, именно так и приходит настоящее — не фанфарами, а тихим шорохом листвы и случайным взглядом. ✨

#осень #любовь #art #fantasy #cozyart #aesthetic #midjourney #90s