Прошлую неделю провела на Байконуре — провожала ракету в космос. Почти историческое событие: это был первый и единственный в 2023 году пилотируемый запуск. В состав миссии вошли российские космонавты Николай Чуб и Олег Кононенко, а также американка Лорел О'Хара.

За пять дней я посмотрела город Байконур, несколько объектов космодрома и собственно запуск корабля «Союз МС-24». Впечатления пестрые: от чистого восторга до тоски с примесью негодования.

Легко игнорировать предрассветный степной холод и недостаток сна, когда наблюдаешь, как с первыми лучами солнца из ангара появляется красавица ракета. Как усердно тащит ее тепловоз к пусковому столу. Как медленно поднимается она, пока не укажет острием на звезды, к которым сорвется в пламени и с грохотом через три дня.

Легко начать подпевать в нестройном хоре голосов «Траву у дома», когда провожаешь космонавтов в день полета, — это дань традиции и суевериям, которых у всех причастных к космодрому не меньше, чем у моряков. Из гостиницы, где космонавты провели в заточении две недели, автобусы унесут их сначала к родственникам — попрощаться из-за толстого стекла, а затем, уже облаченных в скафандры, на взлетную площадку к дымящейся ракете.

Громкоговоритель гремит командой «Пуск!», на горизонте разгорается зарево. Считанные секунды степь безмолвствует, а затем взрывается ревом 12 миллионов лошадиных сил, вырывающих корабль из оков гравитации. Две минуты — и ракета превращается в мерцающую точку, похожую на звезду. Ощущения сложно передать словами: наверное, такую же смесь восторга и ужаса испытывал первобытный человек, который наблюдал за деревом, воспламенившимся от удара молнии. Пробирает до мурашек.

Такое зрелище стоит увидеть своими глазами: ни фото, ни видео не передают всей картины. Но также нужно быть готовым к тому, что Байконур сегодня — это памятник ушедшей сверхдержаве, который отрезвит всякого, кто питает иллюзии насчет нашего высокотехнологичного будущего.

Вот Гагаринский старт — с него запускали первый искусственный спутник Земли, «Восток-1» с Юрием Гагариным и «Восход-6» с Валентиной Терешковой. Площадка заброшена с 2019 года, восстанавливать ее не планируют. А вот ангар, где под обвалившейся крышей покоится «Буран» — тот самый, что летал в космос и благополучно вернулся на Байконур на автопилоте. Вот гигантские антенны для телеметрии: бетонное основание крошится и пестрит выбившейся арматурой — кажется, эти бетонно-металлические монстры вот-вот обрушатся на своих преемников, небольшие датские антенны. Буквально все, о чем говорят в прошедшем времени с напыщенной гордостью, тронуто отпечатком бесхозности.

Важно пояснить контекст. Территория, на которой расположен город Байконур и космодром, а также вся инфраструктура принадлежат Казахстану. До 2050 года Байконур находится в аренде у России и формально относится к Подмосковью. Аренда и эксплуатация обходятся примерно в 18 млрд рублей ежегодно. С одной стороны, вкладываться в чужое имущество нелогично — будущее космодрома, кажется, уже предопределено. С другой стороны, показывать руины бассейна с осыпавшейся плиткой прямо возле Аллеи космонавтов — элементарно стыдно. Если не перед своими людьми, так хотя бы перед делегацией NASA и зарубежными медиа, которые не побрезгуют эти «инновации» показать и прокомментировать.

Космическая отрасль требует ресурсов: денег, специалистов, комплектующих. Требует и десятков запусков, в том числе неудачных. Ее жизнеспособность в том числе зависит от реализации международных коммерческих проектов. Ну и бонусом желательно, чтобы головокружительные успехи не били по благосостоянию простого обывателя — у беспаспортных до 1970-х годов колхозников, которые к тому же работали за трудодни, было много поводов для гордости, но готовы ли мы к чему-то подобному сегодня? Так много составляющих, которые нужно учесть. Возможно ли это сегодня? Ответ вы знаете и без меня.

Поехали! 🚀

Нашумевшей экранизации “Мастера и Маргариты” удалось прервать мое анахоретство и оторвать от корпения над opus magnum. Прекрасный образчик постмодерна (я ли это пишу?), в изящной форме доносящий крайне смелое политическое высказывание. Или, скорее, манифест.

Соглашаться с ним или нет, вопрос второстепенный. Куда важнее рассмотреть фильм сквозь филологическую или даже социологическую призму. Почему он вызвал такой ажиотаж? Что осталось в нем от Булгакова? Почему страдает фактическая точность?

Начнем с главного: нового содержания, влитого в старую форму. Собственно, от булгаковского романа только она и сохранилась, да и то как сложноскроенный лоскутный оммаж. Проводить параллели бесполезно.

Это большой, почти трехчасовой художественный кликбейт, апеллирующий к культурной, но не исторической памяти зрителя: с творчеством Михаила Афанасьевича так или иначе знакомо внушительное большинство, в то время как свидетелей событий прошлого, к которым обращается романист, найти невозможно. Неимоверная деконструкция, в которой легко потеряться между несколькими художественными реальностями и истязать себя вопросами, на которые фильм не дает ответа (например, а был ли вообще Воланд или это плод фантазии Мастера?).

Хотя бы этих двух факторов, помноженных на всеобщий вой в сети по поводу картины, достаточно для того, чтобы констатировать актуальность борьбы за символическое пространство, а острый интерес разномастной публики свидетельствует о невероятном мобилизационном (в социальном смысле) потенциале актуализированного прошлого.

Подсчитать же возможное количество интерпретаций лично мне кажется недостижимой целью. Это как чистить гигантскую луковицу и пытаться найти в ней ключевой элемент, который все поголовно посчитают таковым, — пребессмысленнейшее занятие, иными словами. Антисоветчина? Да. Плевок в конформистов и приспособленцев? Да. В продажное, трусливое искусство? Тоже да. Фантазийная экранизация биографии? Анархистский жест? Порицание двойных стандартов? Возможно. А может быть и нет: с такой логикой можно дойти до того, чтобы увидеть в Га-Ноцри собирательный образ страдающего во имя Истины диссидента.

Любопытно, что каркас одной из сюжетных линий оригинала, возвышенный образ вечной любви, за отрицание которого повествователь был готов “отрезать лгуну его гнусный язык”, в фильме низведен до травестии. Крайне странно было слышать из уст Маргариты определение “любовница”, которое мгновенно низвело ее жертвенность в разряд глупостей скучающей, избалованной излишествами дамы.

Что касается фактической точности — как в отношении оригинала, так и исторического соответствия — это вообще третьестепенная штука. В художественном времени картины легко уживаются прошлое, настоящее и будущее: с темпоральностью здесь все так же сложно, как и в эпоху Проторенессанса. Не стоит удивляться ни монструозному Дворцу Советов, ни современным нарядам Маргариты, ни кожаным доспехам Пилата. А уж пространству, где, например, Патриками назван Московский проспект в Петербурге, и подавно. Куда важнее символика, смысловое наполнение которой зависит лишь от бэкграунда каждого конкретного зрителя.

Выводов и оценок не будет. Скажу лишь, что время я провела презанятно.