Когда вернусь в Москву, первым делом выпью залпом два литра воды — с наслаждением иссохшего растения пустыни, которое чудесным образом зеленеет после редкого дождя. Жажда — моя вечная спутница.

Найти питьевую воду за пределами Гаваны — задача не для ленивых. Магазинов в привычном понимании нет, приходится покупать воду у местных. Сами они пьют в лучшем случае сладкий тростниковый сок, а вода в бутылке — это актив для окучивания туристов с нежными желудками. Пиво и даже ром могут стоить дешевле.

Когда на юго-востоке Кубы — где воздух раскален настолько, что города превращаются в огромные печи, — мучения от жажды достигают апогея, стоимость литра воды уже не имеет значения. Эффект, правда, краткосрочен: от жестокого солнца, зависшего над головой, не скрыться. Теряют свои тени здания, плывет асфальт.

Неделя выдалась хаотичной и насыщенной: vacation сменился workation, неспешные прогулки по Варадеро и Гаване — почти ежедневными переездами из города в город. Признаюсь, поездка превратилась в испытание, в котором я с удивлением открываю новые грани своей выносливости.

Посмотрела Виньялес, Тринидад (проездом занесло еще в Санта-Клару, где похоронен Че Гевара), Сантьяго-де-Куба, Камагуэй. Сейчас я в крошечном, малоприятном Мороне: пытаюсь реализовать идею фикс — понаблюдать за фламинго на острове Кайо-Коко. Пока что эти названия вам могут мало о чем сказать — я еще поделюсь впечатлениями, достойными небольшого авантюрного романа. Решила отказаться от некоторых городов, которые изначально хотела посетить, — дорого и, как мне кажется, бессмысленно.

В таком режиме сложно регулярно вести блог, но на Кубе мне удивительно легко пишется да и вообще размышляется: коллекция заметок есть, осталось лишь обработать. Все настолько непохоже на то, что я видела и ощущала в других поездках, что я просто обязана отрефлексировать этот опыт.

Сейчас мне сложно оценить Кубу: впечатления неоднозначные и пока еще не до конца отлежались. Райские места, в которых кипит сложная жизнь. Кажется, будто всё живое борется за существование и в то же время не может противостоять фаталистичной отрешенности, граничащей с безответственностью. Нельзя сказать, что в этом виновато только государство: например, свинская атмосфера Гаваны с горами мусора и характерной вонью — заслуга жителей.

Даже не пытайтесь перейти дорогу через подземный переход, лучше перебегайте через восемь полос, иначе рискуете задохнуться — это отхожее место, которое иными способами рискуют использовать только туристы. Под зданиями лучше не ходить: в лучшем случае вас обольют помоями, в худшем на голову упадет булыжник — без ремонта застройка рассыпается на глазах.

Верно, что нельзя судить о всех кубинцах по девиантному поведению отдельных представителей. Но срач такого масштаба навевает нехорошие мысли. Все то, что мне бросалось в глаза и казалось вопиющей мерзостью, для местных, судя по нейтральной реакции, было вариантом нормы. Можно вывезти человека из Африки, но Африку из человека — никогда.

К туристам относятся как к кошелькам — не более того. От постоянных окликов «hola, amiga» чувствуется не то что раздражение, а скорее что-то граничащее с подавленностью зверушки из зоопарка. Тоскую по русскому гостеприимству, по бескорыстной разговорчивости людей. Здесь же без спроса оказывают «услуги», а потом настойчиво и беззастенчиво требуют денег. Пока еще не было исключения: все, кто проявлял дружелюбие в ситуациях, где подвох, казалось бы, невозможен, оказывались попрошайками. Такое отношение ожесточает.

Тем не менее Куба заставляет пересмотреть отношение к привычным вещам — ко всему, что воспринимается как должное. Местные умеют наслаждаться жизнью. Они искренне рады предельно простым вещам вроде красивого заката, ритмичных песен или ленивых посиделок на набережной. Им не нужно объяснять, что счастье не зависит от внешних факторов, — видимо, это что-то привитое с детства. Кажется, у меня уже начинает получаться ценить моменты, которые доставляют мельчайшую радость. Значит, все было не зря. Не растерять бы.

Малекон оживает к вечеру. На набережной, которая все еще дышит жаром, стихийно вырастают рестораны: гриль и несколько столиков, украшенных бутылками Havana Club со свежими цветами. От океана веет свежестью. Бетонный парапет усеян рыбаками, любителями вариаций на тему рома и просто созерцателями заката — оранжевый диск вот-вот провалится за горизонт, словно по щелчку погружая Остров Свободы во тьму.

Вдоль парапета — унизанного людьми точно провод птицами — прохаживаются музыканты. Поет гитара, гремят самодельные ударные из жестяных банок. Песни и смех слышны даже через дорогу, по которой проносятся роскошные американские автомобили — для их бессмертия механики принесли в жертву «Жигули» или «Москвича». Здесь высятся скелеты когда-то прекрасных зданий: сквозь полуразрушенные фасады солнце подсвечивает остатки несущих конструкций, зависших в пустоте. По прохладному мрамору анфилады бегают босоногие дети, а на веревках, протянутых между колонн, сушится белье.

Там, где Малекон уходит направо, огибая испанскую крепость, стоит отель со стеклянными фасадами. На крыше ресторан, откуда видны и океан с заходящим солнцем, и бухта, защищенная крепостями, и проспект Paseo del Prado, увенчанный главной гордостью кубинцев — Капитолием, который перерос своего фактического близнеца в Вашингтоне аж на метр. Капитолий и отель, пожалуй, единственные здания Гаваны, над обликом которых недавно работала рука мастера строительных работ.

В ресторан нужно записываться заранее. Меньше чем через сутки я поднимусь на эту веранду, ну а пока оставлю кубинский телефонный номер в засаленном фолианте и нырну из кондиционированной прохлады в разогретый воздух Малекона. В девять должна прогреметь пушка, которую зарядят на том берегу бухты солдаты в испанской форме. Занимаю свободное место на парапете, наблюдаю за рыбацкими лодками — волны от судна, вошедшего в бухту, швыряют их точно щепки.

Минута — и передо мной материализуется музыкант с гитарой. «Сожалею, денег нет», — твержу по-испански на разные лады. Черный как ночь, в испытанном временем одеянии, с длинными дредами в разноцветных нитях, он — вылитый пират! — сверкнет жемчужными зубами, в полупоклоне прижмет руку к груди и скажет: «Эту песню я посвещаю тебе». Деваться некуда: под парапетом океан обнажает острые камни. Поет пират чисто и фразу ведет хорошо — я заслушалась. Кто, в конце концов, как не пират с гаванской набережной рискнет посвятить даме песню в сильнонезависимые времена?

Солнце тянет красные лучи к форту El Morro. Между ним и небольшой крепостью La Punta — которая за моей спиной — испанцы поднимали тяжелую металлическую цепь и закрывали вход в бухту. El Morro я смотрела несколькими часами ранее, в солнцепек. Отрадно было подняться на маяк середины XIX века с линзами того же времени и отдать себя на растерзание ветру — жаркому, но живительному. Гид не требовал денег, но задавал ошеломляющие вопросы на ломаном английском.

— Друзья, расскажите, как нелегально подзаработать в России? Что для этого нужно?

Я чувствовала себя малоопытным падре, которому исповедуются в замышляемом грехе. Прежде чем дать ответ-проповедь, достала бутылку с чайной льдиной, которая успела изрядно подтаять, — эту гениальную идею мне подарила пятилитровая кастрюля, которую удалось найти на кухне и пустить в дело во славу жизни — и сделала глоток. Гид пришел в ужас, вытаращил глаза и поинтересовался, не ром ли это.

Ситуация забавна лишь вне контекста. Несчастный наверняка придумает какой-нибудь план побега с Острова Свободы, как тысячи его соотечественников. Большинство отправляется во Флориду: до Майами по прямой всего 160 км. Это дорогое путешествие на плотах через опасные воды Атлантики. Многие расплачиваются не только долларами, но и жизнью. Редко кто остается на материке: ежегодно береговая охрана США останавливает более 4 000 плотов с мигрантами и возвращает беглецов на Кубу.

Смех, песни, танцы и атмосфера бурлящей праздности — черта Гаваны. В других крупных городах Кубы я не встречала такого жизнелюбия: на лицах людей застыл отпечаток удрученности. Возможно, у жителей столицы больше возможностей баловать себя чем-то веселящим вроде рома — другого объяснения придумать не могу.

Вечер, когда я поднялась на крышу отеля за мохито, закатом и видами Гаваны, выдался неспокойным: свинцовые тучи сгущались над Капитолием и бросались молниями. Я обезьянничала на фоне Капитолия, рассчитывая на фото, достойное Мерилин Монро, когда мужчина лет 35 в белой рубашке и с набриолиненным зачесом решил заговорить по-русски.

Выяснилось, что он и его супруга со скучающим видом — мои соотечественники. Мысленно поставила жирный плюс формулировке, что они из Гродно, а не из Чикаго, в котором живут восемь лет. Потом согласилась с утверждением, что там — в Беларуси — ты уже не свой, а здесь — для каждого из нас своем — все еще не свой. Об этом «все еще не» я тоже часто думаю.

Мужчина выпил явно не один бокал мохито, ром разбудил в нем эксперта по политике, экономике и языкознанию одновременно. Чтобы не вступать в бессмысленный спор, я переключилась на его скучающую супругу и начала расспрашивать об отдыхе.

— Монодиета из риса и бобов — это жесть. Просто terrible service для пяти звезд. Мы сделали check-out уже на второй день, взяли taxi и поехали в другой отель, очень красивый. Там были две комнаты с видом на океан всего за 400 баксов за ночь. Внизу бар, ресторан и такая вообще luxury обстановка. Еще вода была более blue и немного cold — это так освежает! Смотри, вот фотокарточки.

Если опустить детали, суть беседы сводилась к следующему. Сначала мои новые знакомые добрались из Чикаго в Майами, потом в Гавану, затем на такси отправились в Варадеро и сменили четыре отеля, отметив в разговоре, что эти хлопоты были крайне утомительными. Через шесть дней они вернулись в аэропорт Гаваны, но самолет сломался, и их заселили в отель, где мы встретились. Всего один день они посвятили Гаване, объехав достопримечательности на ретроавтомобиле с личным водителем. Утром они намеревались выехать в аэропорт на рейс и переживали из-за проблем по работе — идеальной, без удаленки, с отпуском на неделю раз в год, которая make America great again, в отличие от бездельничающей России.

Такие разговоры по-своему забавны, если не воспринимать их всерьез. Интересно, что у нас был разный опыт знакомства с Гаваной, но образные представления о ней в общем-то сошлись: если мне Гавана напомнила Рамаллу, то моим знакомым — Алеппо. Надеюсь, мои земляки успешно приземлились в Чикаго, пока я мчалась автобусом в Тринидад.

Прошлую неделю провела на Байконуре — провожала ракету в космос. Почти историческое событие: это был первый и единственный в 2023 году пилотируемый запуск. В состав миссии вошли российские космонавты Николай Чуб и Олег Кононенко, а также американка Лорел О'Хара.

За пять дней я посмотрела город Байконур, несколько объектов космодрома и собственно запуск корабля «Союз МС-24». Впечатления пестрые: от чистого восторга до тоски с примесью негодования.

Легко игнорировать предрассветный степной холод и недостаток сна, когда наблюдаешь, как с первыми лучами солнца из ангара появляется красавица ракета. Как усердно тащит ее тепловоз к пусковому столу. Как медленно поднимается она, пока не укажет острием на звезды, к которым сорвется в пламени и с грохотом через три дня.

Легко начать подпевать в нестройном хоре голосов «Траву у дома», когда провожаешь космонавтов в день полета, — это дань традиции и суевериям, которых у всех причастных к космодрому не меньше, чем у моряков. Из гостиницы, где космонавты провели в заточении две недели, автобусы унесут их сначала к родственникам — попрощаться из-за толстого стекла, а затем, уже облаченных в скафандры, на взлетную площадку к дымящейся ракете.

Громкоговоритель гремит командой «Пуск!», на горизонте разгорается зарево. Считанные секунды степь безмолвствует, а затем взрывается ревом 12 миллионов лошадиных сил, вырывающих корабль из оков гравитации. Две минуты — и ракета превращается в мерцающую точку, похожую на звезду. Ощущения сложно передать словами: наверное, такую же смесь восторга и ужаса испытывал первобытный человек, который наблюдал за деревом, воспламенившимся от удара молнии. Пробирает до мурашек.

Такое зрелище стоит увидеть своими глазами: ни фото, ни видео не передают всей картины. Но также нужно быть готовым к тому, что Байконур сегодня — это памятник ушедшей сверхдержаве, который отрезвит всякого, кто питает иллюзии насчет нашего высокотехнологичного будущего.

Вот Гагаринский старт — с него запускали первый искусственный спутник Земли, «Восток-1» с Юрием Гагариным и «Восход-6» с Валентиной Терешковой. Площадка заброшена с 2019 года, восстанавливать ее не планируют. А вот ангар, где под обвалившейся крышей покоится «Буран» — тот самый, что летал в космос и благополучно вернулся на Байконур на автопилоте. Вот гигантские антенны для телеметрии: бетонное основание крошится и пестрит выбившейся арматурой — кажется, эти бетонно-металлические монстры вот-вот обрушатся на своих преемников, небольшие датские антенны. Буквально все, о чем говорят в прошедшем времени с напыщенной гордостью, тронуто отпечатком бесхозности.

Важно пояснить контекст. Территория, на которой расположен город Байконур и космодром, а также вся инфраструктура принадлежат Казахстану. До 2050 года Байконур находится в аренде у России и формально относится к Подмосковью. Аренда и эксплуатация обходятся примерно в 18 млрд рублей ежегодно. С одной стороны, вкладываться в чужое имущество нелогично — будущее космодрома, кажется, уже предопределено. С другой стороны, показывать руины бассейна с осыпавшейся плиткой прямо возле Аллеи космонавтов — элементарно стыдно. Если не перед своими людьми, так хотя бы перед делегацией NASA и зарубежными медиа, которые не побрезгуют эти «инновации» показать и прокомментировать.

Космическая отрасль требует ресурсов: денег, специалистов, комплектующих. Требует и десятков запусков, в том числе неудачных. Ее жизнеспособность в том числе зависит от реализации международных коммерческих проектов. Ну и бонусом желательно, чтобы головокружительные успехи не били по благосостоянию простого обывателя — у беспаспортных до 1970-х годов колхозников, которые к тому же работали за трудодни, было много поводов для гордости, но готовы ли мы к чему-то подобному сегодня? Так много составляющих, которые нужно учесть. Возможно ли это сегодня? Ответ вы знаете и без меня.

Поехали! 🚀

Нашумевшей экранизации “Мастера и Маргариты” удалось прервать мое анахоретство и оторвать от корпения над opus magnum. Прекрасный образчик постмодерна (я ли это пишу?), в изящной форме доносящий крайне смелое политическое высказывание. Или, скорее, манифест.

Соглашаться с ним или нет, вопрос второстепенный. Куда важнее рассмотреть фильм сквозь филологическую или даже социологическую призму. Почему он вызвал такой ажиотаж? Что осталось в нем от Булгакова? Почему страдает фактическая точность?

Начнем с главного: нового содержания, влитого в старую форму. Собственно, от булгаковского романа только она и сохранилась, да и то как сложноскроенный лоскутный оммаж. Проводить параллели бесполезно.

Это большой, почти трехчасовой художественный кликбейт, апеллирующий к культурной, но не исторической памяти зрителя: с творчеством Михаила Афанасьевича так или иначе знакомо внушительное большинство, в то время как свидетелей событий прошлого, к которым обращается романист, найти невозможно. Неимоверная деконструкция, в которой легко потеряться между несколькими художественными реальностями и истязать себя вопросами, на которые фильм не дает ответа (например, а был ли вообще Воланд или это плод фантазии Мастера?).

Хотя бы этих двух факторов, помноженных на всеобщий вой в сети по поводу картины, достаточно для того, чтобы констатировать актуальность борьбы за символическое пространство, а острый интерес разномастной публики свидетельствует о невероятном мобилизационном (в социальном смысле) потенциале актуализированного прошлого.

Подсчитать же возможное количество интерпретаций лично мне кажется недостижимой целью. Это как чистить гигантскую луковицу и пытаться найти в ней ключевой элемент, который все поголовно посчитают таковым, — пребессмысленнейшее занятие, иными словами. Антисоветчина? Да. Плевок в конформистов и приспособленцев? Да. В продажное, трусливое искусство? Тоже да. Фантазийная экранизация биографии? Анархистский жест? Порицание двойных стандартов? Возможно. А может быть и нет: с такой логикой можно дойти до того, чтобы увидеть в Га-Ноцри собирательный образ страдающего во имя Истины диссидента.

Любопытно, что каркас одной из сюжетных линий оригинала, возвышенный образ вечной любви, за отрицание которого повествователь был готов “отрезать лгуну его гнусный язык”, в фильме низведен до травестии. Крайне странно было слышать из уст Маргариты определение “любовница”, которое мгновенно низвело ее жертвенность в разряд глупостей скучающей, избалованной излишествами дамы.

Что касается фактической точности — как в отношении оригинала, так и исторического соответствия — это вообще третьестепенная штука. В художественном времени картины легко уживаются прошлое, настоящее и будущее: с темпоральностью здесь все так же сложно, как и в эпоху Проторенессанса. Не стоит удивляться ни монструозному Дворцу Советов, ни современным нарядам Маргариты, ни кожаным доспехам Пилата. А уж пространству, где, например, Патриками назван Московский проспект в Петербурге, и подавно. Куда важнее символика, смысловое наполнение которой зависит лишь от бэкграунда каждого конкретного зрителя.

Выводов и оценок не будет. Скажу лишь, что время я провела презанятно.