Один из наиболее притягательных городов Герцеговины — Мостар — разочаровал меня так же, как когда-то Брюгге. Старая часть города — это рынок в исторических декорациях, где от агрессивного маркетинга и поддельного интереса некуда скрыться. Красиво, конечно, но наслаждаться моментом непросто.

Тем не менее Мостар — живая метафора, символ разобщенности всей страны. Этническая и конфессиональная чересполосица Боснии осталась в прошлом: у тех, кто помнит кровавые 1990-е, еще свежи душевные раны. Нет никаких оснований объединяться вновь, несмотря на ностальгию по Югославии среди старшего поколения. Обиды забудутся нескоро, если вообще забудутся: медиа, музеи и даже уличное искусство взращивают и подпитывают их у молодежи.

Лазурные воды реки Неретвы делят город на две части. Одна из них принадлежит боснякам, другая — хорватам. Это жители разных миров, причем не только потому, что босняки ходят в мечети, а хорваты в костелы: здесь даже полиция с каждой стороны своя.

Старый мост соединяет две части Мостара. Его построил в конце XVI века османский архитектор, ученик Синана. В 1993 году хорваты обстреляли мост — под воду ушли даже каменные башни и часть скалы, на которую мост опирался. Восстановили его в 2004 году из камней, поднятых со дна реки. Старый мост сегодня — красивая достопримечательность из списка must-see для туристов. Бывший символ дружбы для местных явно утратил былое значение.

Смешанные чувства. Вот ходишь осторожно по выпуклой брусчатке — изобретение ревнивых босняков для своих женщин: чтобы те смотрели себе под ноги, прогуливаясь по рынку, а не на посторонних мужчин. А вот смотришь на скелеты зданий, покрытые следами от снарядов, — и по спине пробегает холодок, ведь строения эти почти что твои ровесники. Цветет вишня, и аромат ее пьянящим диссонансом довершает весь этот странный пазл, который никак не сложится в одну картину.

В этот день родились Гоголь, Бисмарк, Рахманинов... и я! Смело шагаю в свой личный новый год, ведь у меня (в отличие от вышеуказанных господ) все впереди 😉

Стряхнула пыль со своих знаний по философии и написала для Forbes статью о гедонизме — с красивыми цитатами, убедительными отсылками и практическими рекомендациями.

Жизненную стихию невозможно заковать в шаблоны вроде формулы счастья Ландау: события, перед которыми бессильна воля, неизбежны. Но в наших силах создавать и проживать такие моменты, которые превратят жизнь из унылой обои со скучным принтом в прекрасный хитросплетенный гобелен, а воспоминания о них будут сочными и густыми, как след от бордо на стекле бокала.

Пока писала статью, задумалась, есть ли в России свой концепт гедонизма с национальным колоритом, что-то родственное французскому art de vivre. Не сделаю открытие, если скажу, что для русского человека гедонизм — это чаще всего запланированный безмерный экстрим: чего стоит один новогодний стол, убийца пищеварительной системы. Будто за этим актом pure pleasure without measure должно последовать что-то темное и страшное, к чему нужно подготовиться заочно. Отчасти так оно и есть, но проблема в том, что чувство удовлетворенности жизнью не литий-ионный аккумулятор, который можно зарядить один раз на длительное время вперед.

Судя по культу карнавала с его стихией свободы (включая свободу от морали) и вообще всему тому, что показано Рабле в “Гаргантюа и Пантагрюэле”, с XVI века французы переросли похожий максимализм в удовольствиях и перенаправили его в эстетическую плоскость. Но это лишь предположение. В отличие от знакомой, которая уехала по обмену во Францию и так закружилась в сиропном водовороте французского гедонизма, что выплыть из него уже и не смогла, я в Париже не заметила ничего особенно гедонистичного: отметила лишь разговоры за кофе о политике с отсылками к мыслителям эпохи Просвещения да стильных бабушек на новой выставке в Petit Palais.

На что я могу надеяться? Этим вопросом, почти что кантовским, терзается любой человек, особенно в сложные периоды. Ответ прост: только на себя. И даже если все идет не по плану, непременно найдется что-то такое, что следует преумножать и чем необходимо наслаждаться. “Знаете, после выстрела мне даже пришло в голову, что из-за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете”, — осознает героиня Мариенгофа, укравшая у самой себя возможность перекроить разрушенную жизнь. Может, гедонизм — как раз тот спасительный инструмент, который помогает найти в существовании — порой невзрачном и непробиваемом волевым усилием, точно горная порода, — драгоценные крупицы золота.

Нигде так не наполняешься энергией и жизненными силами, как на малой родине. Особый шик в поездках домой — смаковать воспоминания. Знакомые, но затушевавшиеся ощущения вытягивают из глубин памяти целые цепочки событий, погребенных под свежими впечатлениями.

Май. Солнце золотит горизонт. Деревянные домики утопают в туманной дымке, дремлют в сладком дурмане цветущих яблонь. Только два аиста в огромном гнезде возятся со своими птенцами. Одна птица шумно взмахивает крыльями, летит добывать еду. Моя же еда — сомнительный пирожок с модным названием — добыта в кафе на АЗС Белоруснефть. После пятой пятничной пары я, как и во все другие пятницы за последние два года, примчалась аккуратно к отбытию автобуса Москва—Гомель, чтобы повторить тот же маршрут в обратном направлении уже в воскресенье. Но май 2017-го призван положить этому конец. Свобода!

Первые два курса бакалавриата я работала в Гомеле учителем фортепиано — не по желанию, а по распределению. Каждую субботу сонная Кристина Олеговна пела нотами вальсы и сарабанды, выстукивала карандашом по крышке инструмента ритм и всеми силами готовила детей к академическим концертам — спорный вопрос, кто тогда волновался сильнее. С детьми повезло: способные и музыкальные, они своими успехами скрашивали два года рабства и вселяли надежду, что какой-то высший смысл в этих поездках все же есть.

Сейчас, в 2023 году, после большого перерыва проделывая тот же маршрут, я искренне недоумеваю, как можно было под всенощные вопли наиглупейших сериалов перечитать несколько внушительных списков литературы, выучить французский и написать пару курсовых работ. Сейчас, в 2023 году, я бы ни за какие коврижки не согласилась бы повторить подобный подвиг, но тогда максималистские ожидания подпитывали во мне то волшебное состояние, в котором, кажется, можно сворачивать горы.

На днях знакомая поинтересовалась, как я провела время на корпоративе: пришлось отшучиваться, что мой корпоратив проходил в автобусе. И не соврала: какой-то удалец заплетающимся языком веселил галерку историями из своей жизни. Если не вслушиваться, можно было подумать, что он решил выдать весь свой запас обсценной лексики — она летела довеском к каждому приличному слову. Зато он не буянил и мог даже претендовать на сочувствие: вряд ли кто от хорошей жизни пьет по молодости и катается на работу за тысячу километров.

В прошлом был и другой случай, куда более яркий. Один оригинал наполнил двухлитровый тетрапак от сока “Добрый” каким-то крепким напитком и цедил его через трубочку почти до самой границы. В Россию ему попасть в тот день не удалось, но только потому, что на первой остановке среди лесной глуши для так называемого перекура он не рассчитал свои силы: сделал три шага — как в невесомости, рухнул лицом вниз и ждал в таком виде то ли милицию (в РБ именно она), то ли скорую. “Перекур” растянулся на несколько часов. Мне же в девять утра предстояло сдавать коллоквиум по Боккаччо, и посему никакой жалости к этому ерофеевскому типу я не испытывала.

Все это любопытно и даже по-своему забавно. Жизнь непредсказуемая штука: можно всю сознательную жизнь мечтать о консерватории, а поступить из-за своеволия и упрямства на бюджет в МГУ. Так, чтобы два года подряд еще закаляться каким-то совершенно лишним опытом, — согласитесь ведь, в 20 лет хочется совершенно другого. Возможно, мы и правда так устроены, что ценим всего сильнее то, что трудно достается. Иначе тот порыв для меня просто необъясним.

“В конце травницкого базара, ниже холодного, ключом бьющего родника Шумеча с незапамятных времен стоит маленькая Лутвина кофейня. Лутву, первого хозяина кофейни, и старики не помнят: лет сто уже лежит он на одном из разбросанных кладбищ. Но все ходят пить кофе к Лутве, знают и поминают его имя, в то время как имена стольких султанов, визирей и бегов давно забыты”, — так начинается “Травницкая хроника” нобелевского лауреата Иво Андрича.

Листаю прижизненное издание в кофейне, о которой написаны эти строки. На серебристом подносе дымится кофе в крошечной турке, подсыхает розовый рахат-лукум, преломляется сквозь стакан с водой нетронутая сигарета — сервировка для боснийцев, которые курят без меры. С вершины холма, где раскинулась средневековая османская крепость, бежит вдоль кафе с ревом и грохотом горная река. Если присмотреться, можно заметить форелей — они иногда выпрыгивают из воды, отражая блестящими спинками солнце.

“…Тут, по старой традиции, собираются в час послеполуденной молитвы травницкие беги и именитые люди, которых беги допускают в свое общество. В это время дня никто другой из горожан не решился бы расположиться здесь за чашкой кофе”, — читаю я дальше. Этот исторический роман о городе Травнике в разгар наполеоновских войн принес автору — вполне себе известному дипломату и политическому деятелю — литературный успех. Колоритный Травник будто создан для романов да экранизаций. Родиться здесь и не запечатлеть его человеку с литературным талантом — преступление против искусства. Пейзажи — ожившие фильмы Кустурицы, архитектура — Османская империя образца XVIII века.

Бродить по старым кварталам, разглядывая мечети, часовые башни и надгробия визирей — с 1699 по 1850 годы Травник был столицей Боснийского региона Османской империи. Снова и снова пить кофе. Наслаждаться чевапами, местными мясными колбасками. Удивляться зданию школы, разделенному пополам не только визуально, но и с помощью ограждения — дети босняков и хорватов ходят в одну школу, но физически отделены друг от друга и учатся по разным программам.

Время в Травнике будто загустело: кажется, что сутки здесь длятся гораздо больше положенных 24 часов. Может, дело в отсутствии спешки, а может, в органичном переплетении эпох и культур. Так или иначе Травник — волшебное место, однозначный рекомендасьон для всех, кто едет в Боснию.

Пришла на “Аврору” рассказать о том, как медиа конструировали белорусскую национальную идентичность. Признаюсь, во время блица сомневалась, рекомендовать ли к прочтению романы “Колосья под серпом твоим” Короткевича и “Люди на болоте” Мележа, — и решила оставить искателям экстремизма в вырванных из контекста цитатах трендово-нейтрального Богдановича. Приятного просмотра :)

Ну и немного закулисья 😎

Московские театры не умеют ставить классику. Исключения есть, но часто режиссер старается угодить избалованной нетфликсами публике и превращает филигранный сюжет в пошлое морализаторство.

Неделя прошла под знаком Шодерло де Лакло. Мне было интересно, как поставят «Опасные связи» — роман в письмах — и я побывала аж в двух театрах. В театр Моссовета добросовестно купила билет, а в Фоменко решила пробраться как в лучшие годы юности, то есть воспользовавшись привилегией аспирантского удостоверения МГУ, — ценник там сопоставим с зарплатой в регионах.

Может, я предвзята, а может, ничего не понимаю в современных постановках, но в театре Моссовета мне пришлось испытывать испанский стыд. И за карикатурного Дансени — робкого возлюбленного, превращенного в клинического идиота — и за современные белые чулки на оголенных героинях, и за спортивные шпаги вместо исторических — деталь, которая напрочь уничтожила эффект от пышных декораций.

Самое ужасное, ничего не осталось от самих писем с их психологизмом и утонченностью — где больше подразумевается, чем рассказывается, где два несчастных, пресыщенных скукой существа решили, что им позволено распоряжаться судьбами других, расписывать tabula rasa по своему подобию. Остался лишь упрощенный нарратив, для которого режиссер позаимствовал у писателя лишь жареное.

В театр Фоменко попала чудом: когда выезжала из дома, было пять свободных мест, когда выходила из метро — два, когда пришла в театр, шансы почти испарились, потому что на те же места претендовали две студентки из ГИТИСа. Но это было меньшее из препятствий, и, вообразив, что моя фамилия Абрамович, я заняла заветное место.

Ставили «Опасные связи» на старой сцене (где сцены по факту и нет), в очень камерном формате. Представьте: вы заходите в зал и идете вдоль длинного стола. Параллельно столу — два ряда кресел. Занимаете место в полутора метрах от изысканных фруктов, дичи, морских ежей и даже устриц — натюрморт кисти Рубенса: этот стиль, цвет и свет был созвучен полотнам, которые я видела в Антверпене, прогуливаясь по дому художника. Удивляетесь бокалам размером с небольшой аквариум, наполненных кроваво-красным вином. Все грандиозно и избыточно, как полагает XVIII веку, несущемуся в революцию под державинское «где стол был яств, там гроб стоит».

Несмотря на возрастное ограничение, это был один из самых целомудренных спектаклей, которые нынче предлагают московскому зрителю. Из обещанной в анонсе эротики — только страстное поедание pommes d'amour да спагетти: такой постмодерновый налет с отсылкой к библейскому сюжету. Метафоричность позволила сохранить авторскую задумку с письмами и оставить простор зрителям для своей собственной интерпретации.

По-своему интересна богобоязненная госпожа де Турвель, которая хрустит весь первый акт сельдереем, а накануне своего падения вкушает десерт из взбитых сливок. А вот Вальмона я в начале спектакля не оценила: стереотипы мешали увидеть в этом увальне без стати и лоска виртуозного обольстителя. Но это же гениально всего одним образом показать иррациональность женской любви, способной возвести жалкое ничтожество на одну ступень с Богом.

Над столом под наклоном висит зеркало. Оно не только визуально удваивает количество блюд, но и служит куда более интересной задаче. У актеров есть сцены, где они поворачиваются к зрителю спиной. Зеркало вращается, и десятки напряженных лиц смотрят сквозь него на актеров, а заодно и на себя — таких же несчастных с зияющей бездной внутри.

Постановка в Фоменко мне понравилась: крепкая четверка из пяти. Спектакль в театре Моссовета оценивать не хочется — чистый паразитизм на литературном сюжете. Жаль, что искусство в его возвышенном смысле слова из-за своей труднодоступности обречено если не на вымирание, то на подпольное существование для редких ценителей со вкусом и тугим кошельком.

Окно Овертона, или окно дискурса, — это социологическая теория для описания диапазона идей в обществе, медиа и политике. Простыми словами, это один из способов объяснить, как неприемлемые, табуированные идеи становятся мейнстримом — и наоборот.

А еще это проверенный способ привлечь финансирование для вашего аналитического центра 😉 За идею не благодарите, переходите по ссылочке и читайте мою новую статью для Forbes.

👉🏻 читать
.