Один из наиболее притягательных городов Герцеговины — Мостар — разочаровал меня так же, как когда-то Брюгге. Старая часть города — это рынок в исторических декорациях, где от агрессивного маркетинга и поддельного интереса некуда скрыться. Красиво, конечно, но наслаждаться моментом непросто.

Тем не менее Мостар — живая метафора, символ разобщенности всей страны. Этническая и конфессиональная чересполосица Боснии осталась в прошлом: у тех, кто помнит кровавые 1990-е, еще свежи душевные раны. Нет никаких оснований объединяться вновь, несмотря на ностальгию по Югославии среди старшего поколения. Обиды забудутся нескоро, если вообще забудутся: медиа, музеи и даже уличное искусство взращивают и подпитывают их у молодежи.

Лазурные воды реки Неретвы делят город на две части. Одна из них принадлежит боснякам, другая — хорватам. Это жители разных миров, причем не только потому, что босняки ходят в мечети, а хорваты в костелы: здесь даже полиция с каждой стороны своя.

Старый мост соединяет две части Мостара. Его построил в конце XVI века османский архитектор, ученик Синана. В 1993 году хорваты обстреляли мост — под воду ушли даже каменные башни и часть скалы, на которую мост опирался. Восстановили его в 2004 году из камней, поднятых со дна реки. Старый мост сегодня — красивая достопримечательность из списка must-see для туристов. Бывший символ дружбы для местных явно утратил былое значение.

Смешанные чувства. Вот ходишь осторожно по выпуклой брусчатке — изобретение ревнивых босняков для своих женщин: чтобы те смотрели себе под ноги, прогуливаясь по рынку, а не на посторонних мужчин. А вот смотришь на скелеты зданий, покрытые следами от снарядов, — и по спине пробегает холодок, ведь строения эти почти что твои ровесники. Цветет вишня, и аромат ее пьянящим диссонансом довершает весь этот странный пазл, который никак не сложится в одну картину.

В этот день родились Гоголь, Бисмарк, Рахманинов... и я! Смело шагаю в свой личный новый год, ведь у меня (в отличие от вышеуказанных господ) все впереди 😉

Стряхнула пыль со своих знаний по философии и написала для Forbes статью о гедонизме — с красивыми цитатами, убедительными отсылками и практическими рекомендациями.

Жизненную стихию невозможно заковать в шаблоны вроде формулы счастья Ландау: события, перед которыми бессильна воля, неизбежны. Но в наших силах создавать и проживать такие моменты, которые превратят жизнь из унылой обои со скучным принтом в прекрасный хитросплетенный гобелен, а воспоминания о них будут сочными и густыми, как след от бордо на стекле бокала.

Пока писала статью, задумалась, есть ли в России свой концепт гедонизма с национальным колоритом, что-то родственное французскому art de vivre. Не сделаю открытие, если скажу, что для русского человека гедонизм — это чаще всего запланированный безмерный экстрим: чего стоит один новогодний стол, убийца пищеварительной системы. Будто за этим актом pure pleasure without measure должно последовать что-то темное и страшное, к чему нужно подготовиться заочно. Отчасти так оно и есть, но проблема в том, что чувство удовлетворенности жизнью не литий-ионный аккумулятор, который можно зарядить один раз на длительное время вперед.

Судя по культу карнавала с его стихией свободы (включая свободу от морали) и вообще всему тому, что показано Рабле в “Гаргантюа и Пантагрюэле”, с XVI века французы переросли похожий максимализм в удовольствиях и перенаправили его в эстетическую плоскость. Но это лишь предположение. В отличие от знакомой, которая уехала по обмену во Францию и так закружилась в сиропном водовороте французского гедонизма, что выплыть из него уже и не смогла, я в Париже не заметила ничего особенно гедонистичного: отметила лишь разговоры за кофе о политике с отсылками к мыслителям эпохи Просвещения да стильных бабушек на новой выставке в Petit Palais.

На что я могу надеяться? Этим вопросом, почти что кантовским, терзается любой человек, особенно в сложные периоды. Ответ прост: только на себя. И даже если все идет не по плану, непременно найдется что-то такое, что следует преумножать и чем необходимо наслаждаться. “Знаете, после выстрела мне даже пришло в голову, что из-за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете”, — осознает героиня Мариенгофа, укравшая у самой себя возможность перекроить разрушенную жизнь. Может, гедонизм — как раз тот спасительный инструмент, который помогает найти в существовании — порой невзрачном и непробиваемом волевым усилием, точно горная порода, — драгоценные крупицы золота.

Нигде так не наполняешься энергией и жизненными силами, как на малой родине. Особый шик в поездках домой — смаковать воспоминания. Знакомые, но затушевавшиеся ощущения вытягивают из глубин памяти целые цепочки событий, погребенных под свежими впечатлениями.

Май. Солнце золотит горизонт. Деревянные домики утопают в туманной дымке, дремлют в сладком дурмане цветущих яблонь. Только два аиста в огромном гнезде возятся со своими птенцами. Одна птица шумно взмахивает крыльями, летит добывать еду. Моя же еда — сомнительный пирожок с модным названием — добыта в кафе на АЗС Белоруснефть. После пятой пятничной пары я, как и во все другие пятницы за последние два года, примчалась аккуратно к отбытию автобуса Москва—Гомель, чтобы повторить тот же маршрут в обратном направлении уже в воскресенье. Но май 2017-го призван положить этому конец. Свобода!

Первые два курса бакалавриата я работала в Гомеле учителем фортепиано — не по желанию, а по распределению. Каждую субботу сонная Кристина Олеговна пела нотами вальсы и сарабанды, выстукивала карандашом по крышке инструмента ритм и всеми силами готовила детей к академическим концертам — спорный вопрос, кто тогда волновался сильнее. С детьми повезло: способные и музыкальные, они своими успехами скрашивали два года рабства и вселяли надежду, что какой-то высший смысл в этих поездках все же есть.

Сейчас, в 2023 году, после большого перерыва проделывая тот же маршрут, я искренне недоумеваю, как можно было под всенощные вопли наиглупейших сериалов перечитать несколько внушительных списков литературы, выучить французский и написать пару курсовых работ. Сейчас, в 2023 году, я бы ни за какие коврижки не согласилась бы повторить подобный подвиг, но тогда максималистские ожидания подпитывали во мне то волшебное состояние, в котором, кажется, можно сворачивать горы.

На днях знакомая поинтересовалась, как я провела время на корпоративе: пришлось отшучиваться, что мой корпоратив проходил в автобусе. И не соврала: какой-то удалец заплетающимся языком веселил галерку историями из своей жизни. Если не вслушиваться, можно было подумать, что он решил выдать весь свой запас обсценной лексики — она летела довеском к каждому приличному слову. Зато он не буянил и мог даже претендовать на сочувствие: вряд ли кто от хорошей жизни пьет по молодости и катается на работу за тысячу километров.

В прошлом был и другой случай, куда более яркий. Один оригинал наполнил двухлитровый тетрапак от сока “Добрый” каким-то крепким напитком и цедил его через трубочку почти до самой границы. В Россию ему попасть в тот день не удалось, но только потому, что на первой остановке среди лесной глуши для так называемого перекура он не рассчитал свои силы: сделал три шага — как в невесомости, рухнул лицом вниз и ждал в таком виде то ли милицию (в РБ именно она), то ли скорую. “Перекур” растянулся на несколько часов. Мне же в девять утра предстояло сдавать коллоквиум по Боккаччо, и посему никакой жалости к этому ерофеевскому типу я не испытывала.

Все это любопытно и даже по-своему забавно. Жизнь непредсказуемая штука: можно всю сознательную жизнь мечтать о консерватории, а поступить из-за своеволия и упрямства на бюджет в МГУ. Так, чтобы два года подряд еще закаляться каким-то совершенно лишним опытом, — согласитесь ведь, в 20 лет хочется совершенно другого. Возможно, мы и правда так устроены, что ценим всего сильнее то, что трудно достается. Иначе тот порыв для меня просто необъясним.

“В конце травницкого базара, ниже холодного, ключом бьющего родника Шумеча с незапамятных времен стоит маленькая Лутвина кофейня. Лутву, первого хозяина кофейни, и старики не помнят: лет сто уже лежит он на одном из разбросанных кладбищ. Но все ходят пить кофе к Лутве, знают и поминают его имя, в то время как имена стольких султанов, визирей и бегов давно забыты”, — так начинается “Травницкая хроника” нобелевского лауреата Иво Андрича.

Листаю прижизненное издание в кофейне, о которой написаны эти строки. На серебристом подносе дымится кофе в крошечной турке, подсыхает розовый рахат-лукум, преломляется сквозь стакан с водой нетронутая сигарета — сервировка для боснийцев, которые курят без меры. С вершины холма, где раскинулась средневековая османская крепость, бежит вдоль кафе с ревом и грохотом горная река. Если присмотреться, можно заметить форелей — они иногда выпрыгивают из воды, отражая блестящими спинками солнце.

“…Тут, по старой традиции, собираются в час послеполуденной молитвы травницкие беги и именитые люди, которых беги допускают в свое общество. В это время дня никто другой из горожан не решился бы расположиться здесь за чашкой кофе”, — читаю я дальше. Этот исторический роман о городе Травнике в разгар наполеоновских войн принес автору — вполне себе известному дипломату и политическому деятелю — литературный успех. Колоритный Травник будто создан для романов да экранизаций. Родиться здесь и не запечатлеть его человеку с литературным талантом — преступление против искусства. Пейзажи — ожившие фильмы Кустурицы, архитектура — Османская империя образца XVIII века.

Бродить по старым кварталам, разглядывая мечети, часовые башни и надгробия визирей — с 1699 по 1850 годы Травник был столицей Боснийского региона Османской империи. Снова и снова пить кофе. Наслаждаться чевапами, местными мясными колбасками. Удивляться зданию школы, разделенному пополам не только визуально, но и с помощью ограждения — дети босняков и хорватов ходят в одну школу, но физически отделены друг от друга и учатся по разным программам.

Время в Травнике будто загустело: кажется, что сутки здесь длятся гораздо больше положенных 24 часов. Может, дело в отсутствии спешки, а может, в органичном переплетении эпох и культур. Так или иначе Травник — волшебное место, однозначный рекомендасьон для всех, кто едет в Боснию.

Пришла на “Аврору” рассказать о том, как медиа конструировали белорусскую национальную идентичность. Признаюсь, во время блица сомневалась, рекомендовать ли к прочтению романы “Колосья под серпом твоим” Короткевича и “Люди на болоте” Мележа, — и решила оставить искателям экстремизма в вырванных из контекста цитатах трендово-нейтрального Богдановича. Приятного просмотра :)

Ну и немного закулисья 😎