Татевский монастырь — одно из самых живописных мест Армении. Стоило бегло взглянуть на фотографии, больше похожие на творение какой-нибудь нейросети, — и я загорелась идеей во что бы то ни было туда добраться. Если бы знать заранее, чем обернется эта задумка…

Монастырь появился в IX веке. С ним связана красивая история, созвучная греческому мифу о Дедале и Икаре: зодчий, завершив свою работу, бросился в пропасть с просьбой к Богу даровать ему крылья — и это было исполнено.

Татеву есть чем похвастать и без подобных легенд. В средневековье здесь находился крупнейший в Восточной Армении университет. Три факультета — философско-богословский, музыки, каллиграфии и миниатюры — готовили сановников, богословов, педагогов. Университет просуществовал до XV века, пока младший сын Тамерлана не сжег обитель.

Тем не менее комплекс сохранился до наших дней, помнит провозглашение дашнакской Республики Горная Армения (антисоветской и антитурецкой направленности) и разрушительное землетрясение 1931 года — восстанавливали после него Татев уже в ХХ веке.

Автомобильная дорога к монастырю выглядит на карте так, будто кто-то небрежно расписал ручку, а вживую — как жутчайший, обледенелый от кочующих облаков серпантин с ямами по щиколотку. Дорожное покрытие разбивают фуры, которые идут в Иран и из него.

Полосы узкие, повороты крутые: фуры в них не вписываются и медленно, под скрип надрывающихся тормозов, изогнувшись углами, едут прямо по встречке. Наклон такой, что за поворотом не видно машин. Зато слышно: водители протяжно сигналят, чтобы ненароком не влететь друг в друга. Другая дорога — лучшая — петляет по карабахской территории, а значит, закрыта из-за блокады.

Покорять путь смертников в туман на тачке с низким клиренсом мне не хотелось. Я мечтала о незабываемой поездке на фуникулере — длиннейшая в мире канатная дорога “Крылья Татева” соединяет две горные вершины.

Судьба решила иначе. Сначала злодей-навигатор с красивым именем Алиса повел на начало серпантина. Из-за плотного тумана я поздно увидела знак поворота на канатку, проехала мимо. Чудесным образом развернувшись на узенькой дороге (чесслово, я чувствовала, как седеют волосы!), вернулась назад.

Опущенный шлагбаум. На снегу, причудливом из-за тумана как стружка Raffaello, видны свежие следы от колес. Звонить на канатную станцию бесполезно: автоответчик радостно отвечает, что фуникулер открыт ежедневно. Делать нечего, перелезла через шлагбаум и ежиком в тумане отправилась на поиски кассы.

Нашла только охранника. Он подтвердил опасения: вагончик не выплывет из облака, точно лодка Харона, канатка закрыта. Спрашивать, что там дальше с дорогой, ниже по серпантину, бессмысленно — поезжай, говорит, ничего там страшного нет, только чтоб резина не лысая была.

В таких ситуациях меня всегда посещают гениальные идеи. Разочаровываюсь в них я, правда, уже на стадии реализации. Возле канатки припарковаться было негде. Пришлось вернуться в Шинуяр, оставить машину возле проржавевшей Нивы без номеров и, взвалив на плечи рюкзак, отправиться ловить попутку.

Первая же Газель с визгом остановилась — на таком такси я еще не каталась. Пока проезжаем знакомый пейзаж со шлагбаумом и местом моего триумфального разворота, ищу ремень безопасности. Облака остаются выше, слева видна гора, на которую предстоит взбираться: снизу доверху ее рассекает зигзаг дорожного полотна.

Щелкаю пристегнутым ремнем. Водитель-армянин смеется: “Когда я проезжать здесь, всегда отстегиваюсь: если вдруг что, сразу вышел и пошел”. Отшучиваюсь в ответ, что я не настолько храбрая.

Вот и монастырь. Здесь тихо, спокойно, обледенелые ветви низких деревьев создают ощущение сказки. Старый храм, когда-то украшенный фресками, восхищает своим мрачным величием.

⬇️

⬆️

Свечи плачут в металлических поддонах, воск от них стекает в воду, образуя островки. Священник исповедует военных — их лица в полумраке похожи на маски. Здесь они с семьями, друзьями. Фотографируются вместе на фоне гор и храмов, сложив губы в улыбки. Не нужны слова, чтобы понять, что к чему. По спине пробегает холодок.

Кельи тоже сохранились. Они пустуют: продуваются ветром, заметаются снегом. Нереалистично, похоже на сон. В этих промерзших помещениях есть даже музей. Мне жаль экспонатов: кажется, старинным деревянным дверям и книгам нужен специальный температурный режим.

Назад добиралась тоже автостопом. Повезло: машина, которую я поймала, была последней — пошел сильный снег, трассу закрыли из-за низкой видимости. Водитель уговорил дорожную полицию пропустить его, срочно нужно было попасть в Ереван.

Вот и Шинуяр. Я с невероятным облегчением погрузила рюкзак в автомобиль, погрузилась сама и, собравшись за четверть часа с мыслями, отправилась в Горис — за новыми впечатлениями.

Представляете, сегодня я удивила таможенников направлением для путешествия. Мне еще ни разу не задавали вопрос "а что же там можно делать?" с такой насыщенной эмоцией 😅 Я аж растерялась

Попробуете угадать, куда на этот раз? 😎

Порассуждала на леворадикальной "Авроре" о перспективах правой повестки, национализме, политическом диалоге и прекрасной России будущего.

Фанаты "Авроры" окрестили меня идеальным буржуазным идеологом — значит, эфир удался! 😎

https://www.youtube.com/watch?v=mZI6FH68yWA

Один из наиболее притягательных городов Герцеговины — Мостар — разочаровал меня так же, как когда-то Брюгге. Старая часть города — это рынок в исторических декорациях, где от агрессивного маркетинга и поддельного интереса некуда скрыться. Красиво, конечно, но наслаждаться моментом непросто.

Тем не менее Мостар — живая метафора, символ разобщенности всей страны. Этническая и конфессиональная чересполосица Боснии осталась в прошлом: у тех, кто помнит кровавые 1990-е, еще свежи душевные раны. Нет никаких оснований объединяться вновь, несмотря на ностальгию по Югославии среди старшего поколения. Обиды забудутся нескоро, если вообще забудутся: медиа, музеи и даже уличное искусство взращивают и подпитывают их у молодежи.

Лазурные воды реки Неретвы делят город на две части. Одна из них принадлежит боснякам, другая — хорватам. Это жители разных миров, причем не только потому, что босняки ходят в мечети, а хорваты в костелы: здесь даже полиция с каждой стороны своя.

Старый мост соединяет две части Мостара. Его построил в конце XVI века османский архитектор, ученик Синана. В 1993 году хорваты обстреляли мост — под воду ушли даже каменные башни и часть скалы, на которую мост опирался. Восстановили его в 2004 году из камней, поднятых со дна реки. Старый мост сегодня — красивая достопримечательность из списка must-see для туристов. Бывший символ дружбы для местных явно утратил былое значение.

Смешанные чувства. Вот ходишь осторожно по выпуклой брусчатке — изобретение ревнивых босняков для своих женщин: чтобы те смотрели себе под ноги, прогуливаясь по рынку, а не на посторонних мужчин. А вот смотришь на скелеты зданий, покрытые следами от снарядов, — и по спине пробегает холодок, ведь строения эти почти что твои ровесники. Цветет вишня, и аромат ее пьянящим диссонансом довершает весь этот странный пазл, который никак не сложится в одну картину.

В этот день родились Гоголь, Бисмарк, Рахманинов... и я! Смело шагаю в свой личный новый год, ведь у меня (в отличие от вышеуказанных господ) все впереди 😉

Стряхнула пыль со своих знаний по философии и написала для Forbes статью о гедонизме — с красивыми цитатами, убедительными отсылками и практическими рекомендациями.

Жизненную стихию невозможно заковать в шаблоны вроде формулы счастья Ландау: события, перед которыми бессильна воля, неизбежны. Но в наших силах создавать и проживать такие моменты, которые превратят жизнь из унылой обои со скучным принтом в прекрасный хитросплетенный гобелен, а воспоминания о них будут сочными и густыми, как след от бордо на стекле бокала.

Пока писала статью, задумалась, есть ли в России свой концепт гедонизма с национальным колоритом, что-то родственное французскому art de vivre. Не сделаю открытие, если скажу, что для русского человека гедонизм — это чаще всего запланированный безмерный экстрим: чего стоит один новогодний стол, убийца пищеварительной системы. Будто за этим актом pure pleasure without measure должно последовать что-то темное и страшное, к чему нужно подготовиться заочно. Отчасти так оно и есть, но проблема в том, что чувство удовлетворенности жизнью не литий-ионный аккумулятор, который можно зарядить один раз на длительное время вперед.

Судя по культу карнавала с его стихией свободы (включая свободу от морали) и вообще всему тому, что показано Рабле в “Гаргантюа и Пантагрюэле”, с XVI века французы переросли похожий максимализм в удовольствиях и перенаправили его в эстетическую плоскость. Но это лишь предположение. В отличие от знакомой, которая уехала по обмену во Францию и так закружилась в сиропном водовороте французского гедонизма, что выплыть из него уже и не смогла, я в Париже не заметила ничего особенно гедонистичного: отметила лишь разговоры за кофе о политике с отсылками к мыслителям эпохи Просвещения да стильных бабушек на новой выставке в Petit Palais.

На что я могу надеяться? Этим вопросом, почти что кантовским, терзается любой человек, особенно в сложные периоды. Ответ прост: только на себя. И даже если все идет не по плану, непременно найдется что-то такое, что следует преумножать и чем необходимо наслаждаться. “Знаете, после выстрела мне даже пришло в голову, что из-за одних уже пьяных вишен стоит, пожалуй, жить на свете”, — осознает героиня Мариенгофа, укравшая у самой себя возможность перекроить разрушенную жизнь. Может, гедонизм — как раз тот спасительный инструмент, который помогает найти в существовании — порой невзрачном и непробиваемом волевым усилием, точно горная порода, — драгоценные крупицы золота.

Нигде так не наполняешься энергией и жизненными силами, как на малой родине. Особый шик в поездках домой — смаковать воспоминания. Знакомые, но затушевавшиеся ощущения вытягивают из глубин памяти целые цепочки событий, погребенных под свежими впечатлениями.

Май. Солнце золотит горизонт. Деревянные домики утопают в туманной дымке, дремлют в сладком дурмане цветущих яблонь. Только два аиста в огромном гнезде возятся со своими птенцами. Одна птица шумно взмахивает крыльями, летит добывать еду. Моя же еда — сомнительный пирожок с модным названием — добыта в кафе на АЗС Белоруснефть. После пятой пятничной пары я, как и во все другие пятницы за последние два года, примчалась аккуратно к отбытию автобуса Москва—Гомель, чтобы повторить тот же маршрут в обратном направлении уже в воскресенье. Но май 2017-го призван положить этому конец. Свобода!

Первые два курса бакалавриата я работала в Гомеле учителем фортепиано — не по желанию, а по распределению. Каждую субботу сонная Кристина Олеговна пела нотами вальсы и сарабанды, выстукивала карандашом по крышке инструмента ритм и всеми силами готовила детей к академическим концертам — спорный вопрос, кто тогда волновался сильнее. С детьми повезло: способные и музыкальные, они своими успехами скрашивали два года рабства и вселяли надежду, что какой-то высший смысл в этих поездках все же есть.

Сейчас, в 2023 году, после большого перерыва проделывая тот же маршрут, я искренне недоумеваю, как можно было под всенощные вопли наиглупейших сериалов перечитать несколько внушительных списков литературы, выучить французский и написать пару курсовых работ. Сейчас, в 2023 году, я бы ни за какие коврижки не согласилась бы повторить подобный подвиг, но тогда максималистские ожидания подпитывали во мне то волшебное состояние, в котором, кажется, можно сворачивать горы.

На днях знакомая поинтересовалась, как я провела время на корпоративе: пришлось отшучиваться, что мой корпоратив проходил в автобусе. И не соврала: какой-то удалец заплетающимся языком веселил галерку историями из своей жизни. Если не вслушиваться, можно было подумать, что он решил выдать весь свой запас обсценной лексики — она летела довеском к каждому приличному слову. Зато он не буянил и мог даже претендовать на сочувствие: вряд ли кто от хорошей жизни пьет по молодости и катается на работу за тысячу километров.

В прошлом был и другой случай, куда более яркий. Один оригинал наполнил двухлитровый тетрапак от сока “Добрый” каким-то крепким напитком и цедил его через трубочку почти до самой границы. В Россию ему попасть в тот день не удалось, но только потому, что на первой остановке среди лесной глуши для так называемого перекура он не рассчитал свои силы: сделал три шага — как в невесомости, рухнул лицом вниз и ждал в таком виде то ли милицию (в РБ именно она), то ли скорую. “Перекур” растянулся на несколько часов. Мне же в девять утра предстояло сдавать коллоквиум по Боккаччо, и посему никакой жалости к этому ерофеевскому типу я не испытывала.

Все это любопытно и даже по-своему забавно. Жизнь непредсказуемая штука: можно всю сознательную жизнь мечтать о консерватории, а поступить из-за своеволия и упрямства на бюджет в МГУ. Так, чтобы два года подряд еще закаляться каким-то совершенно лишним опытом, — согласитесь ведь, в 20 лет хочется совершенно другого. Возможно, мы и правда так устроены, что ценим всего сильнее то, что трудно достается. Иначе тот порыв для меня просто необъясним.