Заглянула на лекцию Юрия Норштейна — автора мультфильма "Ежик в тумане". В лекционный зал Третьяковки я попала почти через час после обозначенного в билете времени, хотя пришла заранее. Все из-за усиленной проверки на входе — видимо, люди, которые пятничным вечером идут слушать о страхе, сострадании и катарсисе в мультипликации, весьма подозрительные личности.

Норштейн говорил часа три подряд. Говорил хорошо, цитируя классиков от Гомера до Толстого и выдавая сочные смыслы и мясистые метафоры. Никакого кьеркегоровского пафоса — после лекции стало легко-легко, захотелось жить и творить. Это признак большого мастерства, рассуждать в таком ключе о смерти, свободе, необходимости и искусстве как наиболее устойчивой внутренней опоре. Спасение в творчестве и правде, утверждал Норштейн и добавлял, что в состоянии комфорта человек не может ни создавать, ни воспринимать искусство — сытый комфорт отупляет.

Норштейн говорил и о боли. Не в физиологическом, медицинском смысле, а в возвышенном — о ранах души, которые в лучшем случае может залатать только время. Они необходимы. Не только как топливо для творчества, но и как плодородная почва для личностного роста, как камертон лучших качеств вроде эмпатии, без которых человек откатывается на ступень безродного варвара.

Норштейн замечал, что наших предков, которые творили столетия назад, обуревали те же переживания. Они стояли перед выбором и сделали его в пользу искусства. Одно лишь искусство живет вне времени и возвышает человека над самим собой. Хоть победы другого рода обольстительны, истинная цена медалькам — потраченные на их изготовление время и деньги.

Пожалуй, наиболее ярким моментом лекции стал показ чехословацкого мультфильма "Рука" (1965). Кроме очевидных аллюзий на тоталитарный режим и бунтующего человека Камю, в этом жутковатом ролике можно бесконечно открывать новые смысловые пласты.

Мне показалась интересной линия, связанная с цветком. В зловещем замкнутом пространстве с искусственным освещением, где обитает Арлекин, единственным проявлением жизни и смыслом монотонного существования персонажа является худосочное растение. Арлекин мечтает увидеть его цветение, грезит об этом во сне. Мечта делает его счастливым, скрадывает очевидное уродство окружающей действительности.  Но растение, став причиной смерти того, кто любил его больше жизни, раскрывает бутон лишь возле гроба Арлекина. Вероятно, оно прельстилось наносным успехом своего владельца, пудрой в виде пышных почестей и золотого венка — всех тех атрибутов социальной значимости, которые Арлекин принципиально отвергал.

Этот мультфильм можно расковыривать по мельчайшим кусочкам, точно луковицу, так и не найдя сердцевину. Удивительно, как много смыслов получилось вместить всего в 17 минут хронометража. Обязательно посмотрите

.

Рогатое животное не распоряжается своей судьбой — с незапамятных времен оно обречено впахивать, щипать травку, размножаться и смиренно идти под нож. От трагедии, достойной сюжетов древней Эллады, его не спасут ни протест, ни вой, ни опушенные длинными ресницами бездонные глаза, в которых, точно блик восходящего солнца на глади озера, на миг отразится блеск смертоносной стали. Рогатое животное не может выбирать, оно существует по прописанному сценарию. И все это печально, но куда более грустно, когда тот же сценарий определяет жизнь человека. Когда всех нас принимают за скотину, отупевшую от забот и смирившуюся со своим уделом.

Соль в том, что русский человек привык существовать в экзистенциальном кризисе. Он свободно плавает в нем как рыба в воде и отлично понимает, что к чему. Он выучил аксиому, что завтра будет хуже, чем вчера, и не тешит себя далекими целями, пустыми смыслами, призрачными надеждами. Русский человек гремит гомерическим хохотом проблемам в лицо и никогда не разочаровывается — ведь повода, чтоб очароваться, в его жизни просто не было. Пьяный угар русского человека — угар метафизический: очищает душу, но тушит блеск глаз и обезображивает пластилин лица.

Об этом всем — постмодернистская поэма "Москва–Петушки". Почетный лидер моего персонального литературного антирейтинга. Мерзкая, отвратительная вещь, после знакомства с которой хочется принять душ и даже сжечь все доступные копии. Если в целом писателей-натуралистов, чей физиологизм в текстах тошнотворен, рекомендуется читать дозировано и как бы отстраненно, то Ерофеева лучше не читать вовсе без хорошей психологической подготовки. Но я читала его и читала давно, поэтому смело приняла приглашение отправиться на одноименную постановку в театр СТИ — ведь у меня уже есть иммунитет ко всем формам безобразного в литературе.

Пафосный красный занавес из бархата и люстра с металлическим каркасом, декорированным стеклянными бутылками, — тяжелая конструкция! На зрительских креслах разложены крохотные листочки бумаги и огрызки-карандаши. Я отлично помню сюжет и сразу догадалась, что спектакль будет практико-ориентированный, с лучшими рецептами от Венички. Для тех самых русских, которым неслабо и даже радостно продегустировать коктейль "Слезы комсомолки" — на минуточку, состав не предвещает ничего, кроме долгой и мучительной смерти.

Поэма "Москва–Петушки" казалась мне интеллектуальным этюдом, где Ерофеев отрабатывал слог и заодно хайповал. Чтобы нашпиговать текст обсценной лексикой и цитатами из Канта, Сартра, Пушкина и Блока, не нужно ведь ни большого ума, ни смелости. Главное — стать одним из первых и назвать сие творение искусством. Так думала я и, поглощенная отвращением к алконавтическим похождениям персонажа, не заметила глубины замысла. Но спектакль, не отменяя моей стойкой брезгливости, все же заставил подумать и над другими интерпретациями — ведь этот текст нельзя воспринимать буквально.

Если в стельку пьяны все, может, не пьян никто? Что если тотальное опьянение есть скорлупа, которую нужно расколупать, прежде чем добраться до ядра? Может, это диагноз обществу горбачевской эпохи? Или же пародия на "Одиссею" в мире, который давно оставили подлинные герои? Но что если никакого ядра нет и это просто алконавтическая поэма? Короче говоря, если попытаться вгрызться в глубинные слои, то можно дойти до ницшеанской бездны, которая ответно посмотрит в тебя.

Интересно, что у Женовача, режиссера спектакля, отлично сработали этические тормоза. Четвертую стену нарочно не проломили и весьма неплохо нивелировали особо мерзкие куски, не позволяя фантазии зрителей отправиться в пучины пьяного ада. Получилось довольно близко к тексту и, на мой взгляд, даже лучше оригинала (хотя Ерофеев бы со мной поспорил). Отдельная благодарность — за купированные диалоги Венички в последней трети произведения с сатаной, сфинксом и прочими тварями. Такой фантасмагории я бы не перенесла.

Сейчас, когда спектакль отлежался в моем сознании уже почти неделю, я смело думаю: талифа куми… а может, рискнуть перечитать?

Друзья, огромное вам спасибо — трехминутному эксплейнеру быть!

Сбор закрыт 💥 Я всегда знала, что у меня лучшие подписчики ❤️

Дорогие меценаты, не забывайте писать, чтобы я добавила вас в группу. Там я рассказываю, как идет процесс, и совсем скоро (как будет дописан общий сценарий) запущу всякие голосовалки — ваш выбор повлияет на результат 😎

Тягучее приятное спокойствие — что-то из разряда полузабытых, стушевавшихся ощущений. Будто переключили рубильник: впервые за полгода смолкнула назойливая фоновая тревога. Пусть умиротворение иррационально, но до чего же хорошо на родине!

В предрассветных сумерках дорога вьется темной нитью. Трасса в направлении Киева точно взлетная полоса — пуста и широка. Снежную зиму постепенно сменяет унылая осень, на столбах в придорожных селах все чаще мелькают гнезда аистов — они вернутся сюда весной, когда зацветут красавицы яблони.

Бескрайние поля, высокие березы, деревянные домики с резными наличниками, приунывшие люди с одухотворенными лицами. Этот путь я проделываю, наверное, уже в миллиардный раз. Все неизменно и оттого прекрасно. Вдруг появляется какой-то хтонически-гоголевский замок из стогов сена с надписью “Сардэчна запрашаем! Дажынкi-2022”. Увидишь такой ночью — и тотчас помрешь за рулем от разрыва сердца. Но даже в этой жути есть что-то трогательное и милое — люди здесь трудятся, собирая урожай, а не снимая тиктоки.

Проезжаю серебристый Сож, левый приток Днепра. За голыми верхушками деревьев видна башенка дворца Румянцевых и Паскевичей. Бабушка, к которой я мчусь на юбилей, когда вспоминает себя в мои годы, рассказывает, как они, студенты-медики, садились на “Комету” и отправлялись по воде на денек лакомиться тортами в Киев. Сколько себя помню, ни разу не видела на Соже никаких “Комет”, но года два назад рассекала на раритетных экспонатах по Ладожскому и Онежскому озеру — прикольный транспорт.

Мой пес-старичок ничего не видит и не слышит, но отлично чует, кто к нему приехал. Пытается одновременно скакать от радости и облизывать мне руки и лицо — не сопротивляюсь. Под его недовольные завывания я разучивала этюды Черни для музыкалки, Листа и Рахманинова — для колледжа. Потом мы вместе ездили в Брянск: там я писала ЕГЭ, после того как внезапно озадачила всех близких желанием поступать в МГУ. Затем два года подряд каждую субботу встречал на автовокзале — я приезжала в Гомель отрабатывать распределение. Столько всего было, что и не перечесть.

В Гомеле, одним словом, хорошо. Время будто замирает, внезапно находятся растерянные смыслы. Ну а что посмотреть в моем родном городе, я рассказывала здесь. Приезжайте, не пожалеете 💫

Подсказка номер два 👀

Восковая фигура, возле которой я позирую, весьма смутно напоминает оригинал — Александра Колчака. Я в столице Белой России, городе Омске. Почему-то мне постоянно хочется назвать его Иркутском. Эти города и правда связывает много общего, включая исторический нарратив. Иркутск ярче, необычнее и плотнее в плане мест из разряда must-see.

Омск же подобен своеобразному узелку на память: многие знаковые места здесь разрушены теми, кто в ХХ веке с динамитом в руке отстаивал свое право строить новый мир. Теми, кто точно оспа прошелся по лицу России и оставил на ее некогда румяных щеках уродливые вмятины — новоделом не замаскировать. Крупицы прошлого рассыпаны по историческому центру, будто осколки разбитого зеркала. Нужно подключать фантазию, чтобы хоть в образах восполнить те детали, которые никогда уже не увидят глаза вживую.

Нет больше Омского острога — и ценителям творчества Достоевского остается лишь воображать, как писатель отбывал каторгу. Здесь он оказался после несостоявшейся казни петрашевцев: о смягчении приговора осужденным, в числе которых был Достоевский, объявили только на эшафоте.

С 1850 по 1854 годы Федор Михайлович претерпевал все трудности ссылки: жил в бараке, работал на кирпичном заводе, обжигал алебастр, трудился в инженерной мастерской, разгребал снег на улицах, разгружал барки, стоя по пояс в ледяной воде. Писать в остроге было запрещено, поэтому основной творческой работой Достоевского в Омске было обдумывание своих будущих романов. Если бы в жизни Достоевского не было Омска, вполне вероятно, что мы с вами никогда не смогли бы прочитать романы его великого пятикнижия.

В Омске жуткий холод. Люди будто вымерли, на улице почти никого. Наверное, поэтому я до сих пор не верю, что это город-миллионник. А еще не понимаю, откуда во мне столько энергии после трехчасового сна и напряженных попыток не совершать в своем термоприкиде с ветрозащитой лишних телодвижений — думала, погибну в аэропорту от теплового удара. Но для вымороженных улиц Омска я одета по погоде и могу по полной насладиться звонким хрустом снега и образами прошлого, собрать которые тот еще квест.