Меня повысили. Дьявольски неудобные лодочки на тонкой высокой шпильке (нет, не Jimmy Choo, но если приспичит, то достану и их из-под земли), кочующая по разным местам работы чашка и ноутбук – с этими пожитками и багажом знаний в придачу я погрузилась в метро. Повышение, бесспорно, сулит определенные преимущества, но также добавляет сомнений в жизнь, и без того беспокойную. Страшно превратиться в злую тетку, озабоченную только работой. Страшно забросить все проекты, которые существуют для души без всякой корыстной мотивировки. Страшно закрутить своими руками вентиль, который перекроет поток ярчайших эмоций и впечатлений.

Год назад перед защитой магистерской диссертации я смело рубанула свои длинные волосы (вероятно, надеясь на перемены в жизни), а после улетела покорять дикарем в одиночку Крым. Эффектный шар питал мой восторг лишь первые полгода, да и то не в периоды сырости, когда он трансформировался в жуткие кудряшки. Сейчас уже хочется притормозить, но, судя по всему, судьбой играет злой бес: непроходимое болото незаметно превратилось в бурный Терек. Куда несется он? Неизвестно. Что лучше – непонятно. Происходящее все больше напоминает какую-то пародию на пелевинский «Generation „П“». Не удивлюсь, если в скором времени увижу на каком-нибудь празднестве в честь богини Иштар сумасшедших в юбках из овчины, золотых масках и красных купальных тапочках. «Не думай, что мы тут все ********», – скажут они мне по прописанному Виктором Олеговичем сценарию, а я в ответ лишь смиренно вздохну.

Хочется надеяться, что высшие силы уберегут меня от подобной развязки – и без подобных мероприятий мистики более чем хватает. Позавчера ужинала вне дома: за четверть часа шесть раз рядом с моим столиком били целые подносы посуды; шесть раз я подскакивала от неожиданности, рискуя подавиться. «На счастье», – улыбаясь говорил администратор. Я соглашалась, иронично замечая про себя, что счастье мне светит прямо неземное, если на седьмой раз под грохот раскалывающейся керамики не погибну ненароком от удушья.

Прежде чем добраться до офиса, заглянула на журфак. Хотела оставить в отделе аспирантуры реферат по философии, а на кафедре – отзыв на подпись. Схватила свежий «Ъ» и кофе – все как в старые добрые допандемийные времена. Ком в горле, пощипывание в глазах. Я пока не научилась бороться с сентиментальностью. Память сличает прошлое с настоящим: сменились лица студентов, сменились лица охранников (никто из них не узнал во мне бывшего лаборанта). Ключ от запертой кафедры мне, естественно, не дали. Неудивительно, прошло ведь почти полтора года с последнего рабочего дня. Помню, как в период дистанционки прогуливалась по пустому факультету, лишь бы не оставаться одной под пристальным взором черно-белых портретов почивших сотрудников.

Новые декорации. Звезды Кремля мне заменила панорама всего центра Москвы: ее я, точно сокол, могу наблюдать в любое время с роскошной веранды на крыше. Кажется, компромисс со свободолюбием все же найден. Все выглядит неправдоподобно хорошо, хочется понять, в чем же подвох. Но может, мнительность напрасна? Может, не так уж иронизировал Вольтер, как ему приписывают, когда утверждал, что tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles?

Первую неделю в новой должности я пережила вполне успешно. Неделю потому, что на завтра мне даровали свободу: я должна разделаться с кандмином по английскому. Готовлюсь? Волнуюсь? Ответ отрицательный: тошно даже краем глаза смотреть на англоязычные тексты. Уж лучше философия. Конт, Спенсер, Мах, Авенариус, Карнап, Шлик, Поппер, Лакатос и другие позитивисты, о которых я с ОГРОМНЫМ удовольствием сейчас читаю, временно обещают стать моими закадычными друзьями. Сама в шоке.

Хватило одного лишь понедельника, чтобы к его окончанию поймать то странное чувство, которое возникает, когда возвращаешься из одиночного путешествия по Европе и впервые за долгое время слышишь русскую речь. За удивлением, которое влекут эти милые уху и сердцу звуки, будто бы щелкает рубильник языковой среды. Так вот, за первый день я не написала ни строчки по-русски. За последующие дни тоже. Апофеозом недели стал перевод на английский гигантской статьи, нашпигованной профессиональной лексикой. К третьему десятку тысяч знаков я ее чуть было не прокляла. После такого экспресс-погружения университетский курс Academic English сопоставим с орешком для белочки. Раз уж мне не светят скопусовские научные публикации, самое время найти своим знаниям применение в какой-нибудь новой сфере.

Тексты – детский лепет в сравнении с другими вещами. Хочется схватиться за голову. Та пухнет, новые нейронные связи кипят. Но как же чертовски приятно разделываться с непростыми задачами! Уровень осознания своей крутости растет в геометрической прогрессии. Люблю вызовы, и потому впервые за долгое время вижу цель, за которую есть смысл побороться. Раньше казалось, что карьера совершенно не бабское дело. Видимо, заблуждалась.

Побочный эффект – полное отсутствие аппетита. Пока я, большой любитель много и вкусно поесть, во время обеда уныло ковыряю вилкой салат, коллеги навешивают мне на уши лапшу о том, как они за пару минут могут заставить нефтяную платформу работать в обратной последовательности. Что ж, это хотя бы оригинально. К слову, побочный эффект преследует меня круглосуточно, отчего страдаю не только я, но и мой холодильник. Если знаете режиссера, который снимает продолжение «Завтрака у Тиффани», поделитесь моими контактами. Ему не придется долго возиться с декорациями: если он заглянет в мой холодильник, то увидит там лишь коллекцию духов под разное настроение да букет роз. Букет-рекордсмен (стоит уже две недели и даже пустил ростки) по вечерам покидает свою холодную тюрьму, чтобы закрыть мои эстетические потребности. До утра, правда, доживают не все розы: они уходят по одной, точно музыканты «Прощальной» 45-й симфонии Гайдна. Москва не Таруса – под окном здесь лапы у елей не дрожат на весу, да и птицы не щебечут в таком количестве ни тревожно, ни радостно. Почему же Высоцкий с того дня со своим раем в шалаше так неискоренимо-прочно сидит в моей голове?

Экзамен по философии я сдавала Марксу. Борода, прическа, черты лица – очевидное портретное сходство. Еще до поступления в аспирантуру мне советовали идти отвечать к кому угодно, но только не к нему. Понятно, что, будучи студентом журфака, я располагала не всей полнотой данных о преподавателях философского факультета. Поэтому на вступительных пришлось выбирать себе комиссию для ответа интуитивно, методом физиогномики. Маркс был заведомо исключен. Конечно, стереотипы не всегда подтверждаются, но экзамен не лучшее место их проверять, особенно при высоком конкурсе на бюджетное место. Что ж, о Ницше и религии я рассказала блестяще – с вопросами однозначно повезло.

Сейчас оценки влияют разве что на стипендию, потерять которую не так уж и страшно – один безалкогольный обед в центре Москвы. Куда хуже пересдача, ведь ее принимают только через год. При всем этом есть фактор усердной подготовки и самолюбия, которое не позволяет претендовать на что-то ниже пятерки.

В этот понедельник, когда я сдавала философию, выбор был ограничен: всего три комиссии. Одна во главе с Марксом, другая с нашим бывшим магистерским лектором по философии, третья с неизвестными женщинами, строгий вид которых не сулил ничего хорошего. Попасть к последним представлялось невозможным, поскольку в огромной аудитории они разместились предельно далеко от меня. Точно Одиссей, я оказалась между Сциллой и Харибдой.

Замечу, что нашу аспирантскую группу можно смело назвать эталоном сплоченности. Философия далеко не первый квест, который мы проходим сообща. Прослышав, что бывший лектор не воспринимает девчонок как исследователей, наши ребята по-джентльменски отправились в возглавляемую им комиссию. Мы же с ужасом слушали, как несчастных гоняют дополнительными вопросами по всему курсу, и демонстрировали чудеса актерского мастерства: сосредоточенно калякали во время пересменки лишь бы что на черновиках, надеясь избежать этой участи.

Ничего не имею против экзамена как формы проверки знаний. По себе скажу, именно подготовка к экзамену лучше всего помогает структурировать в голове огромные, часто несвязанные между собой пласты информации. Здесь недостаточно вникнуть в нюансы, нужно особо ответственно проанализировать и сопоставить между собой разношерстные вещи, чтобы этот ментальный винегрет лучше усвоился. Ничего против философии как таковой, равно как и против философии науки в частности, я тоже сказать не могу. Да, после греков никаких существенных открытий она не совершила, но определенную пользу приносит до сих пор. Например, развивает гибкость мышления, способность добираться до сути запутанных явлений и навык предельно осторожно, скрупулезно выбирать слова для выражения своих мыслей. Вообще с XIX века многие философы говорят примерно об одном и том же, только разными терминами с множеством деталей и оговорок – старания Оккама, который завещал не множить сущности, были напрасны. Если бы сегодня философия была по своей хайповости сравнима хотя бы с историей, я бы рискнула по методе неокантианцев собрать солянку из самых сложных и непонятных учений, найти адептов и войти в историю как великий мыслитель.

Философия как наука оперирует терминами. Этим она ставит себе подножку. Искусство, которое мыслит образами, в этом плане гораздо более плодотворно, ведь образы – лучшая форма для выражения абстрактных понятий. Например, императивы вполне любимого мной Канта меркнут на фоне эпизода из «Собора Парижской Богоматери», когда Эсмеральда обнаруживает две вазы с цветами: в первой – роскошной, но с трещиной – растения за ночь завяли, а во второй – глиняной, грубой, но полной воды – остались свежими. Здесь не нужны пояснения. И как чертовски эстетично!

Бесспорно, изучать философию важно и нужно, хотя бы в качестве той базовой вещи, которая объединяет научное сообщество и позволяет ему говорить на одном языке. Не нравится мне лишь то, что это предельно дискуссионное знание сакрализуют и возводят на пьедестал, упирающийся в поднебесье. Дочитывая во время подготовки последний вопрос об образе науки в постмодернизме (да уж, вот к чему следовало так долго идти), я задумалась, для чего же нам вообще был дан этот курс. Показать, что гуманитарные науки не хрень собачья? Доказать обратное? Я и прежде в некотором смысле слова завидовала всем, кто занимается естественными науками, – им не нужно убеждать кого-либо в состоятельности своего знания, пытаясь преодолеть комплекс неполноценности, порожденный проблемой демаркации.

Итак, когда подошла моя очередь, я сгребла в охапку реферат о национализме, дифирамбный отзыв, протокол и черновики, после чего пулей метнулась к Марксу и его коллеге. Мой одногруппник в ходе ментальной экзекуции получил определение представителя поколения снежинок, поэтому я была готова ко всему, думая, что надо держать себя в руках и действовать максимально дружелюбно. Сделать это оказалось непросто. Во время ответа Маркс и его коллега вели какую-то непринужденную беседу. Я же разговаривала сама с собой как попугай, никакие из известных риторических приемов не могли оторвать экзаменаторов от их увлекательного занятия. После двадцати минут детального описания классического типа рациональности и естественнонаучных достижений XIX века с фамилиями и даже цитатами меня прервали и… попросили назвать парочку имен. Страшно хотелось почувствовать в себе способности к телепатии, потому что я искренне не понимала, какие еще имена от меня ждут: физики, биологи, химики и иже с ними были раскрыты основательно. Единственно возможное, что мне оставалось сделать для довершения картины, это поставить из подручных средств какой-нибудь термодинамический эксперимент. Оказалось, хотели услышать все, что я знаю о позитивистах. Вот они, родненькие, пригодились!

Ситуация повторилась и на втором вопросе, но на этот раз, кроме желания обладать навыком чтения чужих мыслей, во мне расцвело неконтролируемое негодование: грешна я была тем, что поставила ударение в фамилии Лакатоса на первый слог. Получила несправедливое обвинение, что я готовилась к экзамену по «Википедии» вместо того, чтоб ходить на лекции. Мол, в интернетах пишут ЛАкатос, а нужно говорить ЛакАтос. Больше всего на свете я ненавижу, когда из меня пытаются сделать дуру. Пришлось спорить, доказывая очевидные вещи вроде тех, что в венгерских фамилиях ударение всегда ставится на первый слог – для этого не нужно обращаться к сомнительным ресурсам. Меня отпустили с миром и поставили пятерку.

Пусть пара-тройка бессонных, температурных ночей (добегалась в босоножках) под благоухание любимых пионов преобразили меня в томную русскую княжну с высокими скулами и бездонными, полными экзистенциальной тоски глазами, смело заявляю, что теперь я вооружена багажом знаний на все случаи жизни.

Кандмины всё, чего не скажешь об авральном режиме, которому нет конца и края. Во вторник выступала на конференции в РАН, рассказывала об исторических мифах в медиа как факторе конструирования белорусской национальной идентичности. Забавно, как размеренно там течет жизнь: меня сразу вспомнили и поинтересовались, в какую аспирантуру я поступила. Тема моего исследования всегда вызывает какие-то ожесточенные дискуссии, в которых я участвую с большим удовольствием. Этот раз не был исключением. Приятный итог – предложили опубликоваться в рецензируемом журнале.

Теперь мое утро начинается в 6.30, а в 7 я уже сижу за компом, подключившись к разговорному клубу – обсуждение на английском Гражданской войны в США, споры о заядлом рабовладельце Джефферсоне, Декларации независимости, доктрине Монро и тезисах Вильсона не самое приятное занятие, особенно после тотального недосыпа. Голова разрывается как вулкан Этна, причем даже в выходные дни. Вижу два исхода: либо я выдержу весь этот безумный график и получу в награду за труды какую-нибудь суперсилу, либо меня заберут в дурку, где придется до конца своих дней рассказывать коллегам по палате про три волны позитивизма. По планам и ощущениям к концу августа я должна защебетать по-английски аки боженька. Люблю вызовы: результат вполне стоит того, чтоб проверить гипотезы эмпирически.

Остальное время уходит на работу, которая мне безумно нравится. Наверное, потому что я могу воплощать тут все сумасшедшие идеи и даже раздавать указания – чисто моя стихия. Правда, все это дело пока идет туго: вникнуть в детали гораздо сложнее, чем разбираться с той же философией. За две недели я окончательно убедилась, что никогда не куплю себе кофемашину. Сложно устоять перед соблазном сделать чашечку-другую кофе. В конце дня объем выпитого напитка можно измерять ведрами.

Вчера впервые за долгое время забежала в «Листву» на лекцию о Франции. Забавно, что меня уже не первый раз узнают френды из фейсбуков да инстаграмов: даже поздравляют со сдачей кандминов. Приятно, хоть и немного неловко от осознания, что за моим спамом (в том числе о новых платьях и босоножках) внимательно следят. Пока меня потчевали в книжном кофе с пряниками, было решено, что я обязана выступить с лекцией. Так что ничего не планируйте на 12 июня, приходите послушать кулстори о белорусской национальной идентичности. Анонс выйдет позже, обязательно им поделюсь

🎓 Несколько соображений на полупротухший инфоповод о реформе высшего образования

Россия входит в число наиболее образованных стран Европы: почти треть населения имеет диплом об окончании вуза. Треть от 146 млн – впечатляюще много. Правда, корочка редко является объективным показателем достойного уровня знаний обладателя – получить ее может каждый, причем этот процесс не всегда связан с какими-то грандиозными усилиями. Зачем – это уже загадка.

Учеба в вузе является чем-то вроде хорошей традиции, корни которой и истинное назначение безвозвратно растворились в прошлом. Выстрадав четыре года в статусе бакалавра, большая часть современных выпускников выпивает за окончание мучений пару бокалов шампанского, забрасывает свои дипломы на дальние полки и уходит строить карьеру, изредка пуская слезу над фотографиями со студенческих кутежей.

Те же, кто решил добраться до образовательных вершин, выходят к тридцатнику из alma mater малоприспособленными к конкуренции на рынке труда. Пожалуй, лучшим вариантом для них будет преподавательская деятельность, ведь редкий работодатель в другой сфере заинтересуется даже бакалаврским дипломом. Беда лишь в том, что карьерный путь в каком-нибудь топовом учебном заведении не обещает быть простым, да и грустно получать звание того же доцента к моменту, когда в пору задуматься о лекарствах и домике с грядками в Тарусе.

Осознавая свои перспективы и насмехаясь над стипендией, которую можно потратить разве что на три чашки кофе с десертом или одну закупку в супермаркете, аспиранты находят себе сомнительные подработки. Попасть в штат роскошь: редкому работодателю понравится идея фактически ежедневных отлучек его сотрудника, которому нужно получить несчастные крестики за присутствие на парах. В этой ситуации страдают все, и в большей степени сам аспирант. В идеале у него должно оставаться время на развлечения (молодость одна) и личную жизнь (неплохо бы обзавестись хотя бы двумя детьми для поддержания демографической ситуации). Но совместить все не получится, придется выбирать.

Топорные попытки впихнуть учебные программы в прокрустово ложе стандартов Болонской системы показали, что проблема вовсе не в европейских образовательных требованиях. Вопрос основательной реформы перезрел. В надежде, что все разрешится само собой, прошли годы. Не разрешилось. Убогому кентавру в лице российского высшего образования в очередной раз уготована пластическая операция: суть не изменится, форма же наверняка станет еще более жалкой. Увы, это печальная закономерность.

Разбрасываться фразами, что мы вернемся к лучшей во всем мире образовательной системе, в той же степени глупо, как и мечтать о бричке вместо автомобиля – мир существенно изменился, и, если мы не хотим навсегда потерять высшее образование как социальный институт, нужно адаптировать его под современные условия. При этом первое и главное, что нужно сделать, – любыми средствами восстановить его престиж.

Зимой я беседовала с русской студенткой Венского университета. Она заметила, что австрийцы ценят академическую карьеру очень высоко. Быть профессором круче, чем бизнесменом. Я не считаю европейское образование чем-то априори высококачественным: знакомый искусствовед на последнем курсе очень-преочень статусного университета не мог отличить католический храм от протестантского. Но в плане отношения к сотрудникам образовательной системы нам есть чему поучиться.

Сумма отсутствия мотивации как у преподавателя, так и у студента порождает явление современного российского вуза. Балльно-рейтинговые системы, тьма бессмысленных с точки зрения прагматики заданий, игра в междисциплинарность или ставка исключительно на практические, быстро устаревающие в контексте современных реалий знания лишь приближают его крах. Чудовищное количество платников, которые в любом случае получат заветную бумагу, тоже вносит свою лепту: на этом фоне выстраданные в бессонных ночах красные дипломы бюджетников, некогда отвоевавших свое место в нехилом конкурсе, не стоят ничего. Образование не должно быть самоокупаемым.

👇🏻 продолжение 👆🏻

Если государство для чего-то и существует, то как минимум чтобы поддерживать такие институты. Потому что образование – это еще и часть идеологии (в хорошем смысле слова).

В контексте леволиберальной повестки нередко звучат доводы, что учебная дисциплина угнетает и что развлечение должно лежать в основе любого процесса обучения. С этим невозможно согласиться. Без дисциплины нет результата, а развлечения настолько избаловали общество, что его способность воспринимать серьезные, не приправленные мультимедиатизацией, геймификацией и прочими циями вещи практически полностью атрофировалась. Об этом неплохо писал еще в 1985 году Нил Постман в книге Amusing Ourselves to Death. Заигрывать со студентами – плохая идея. Кто хочет добиться стройности, не будет поглощать одни пирожные. Так что миссия преподавателя состоит не в этом.

Какими тогда должны быть учебные программы? Вероятно, ориентированными на изучение взвешенного сочетания достижений прошлого с остросовременными вещами – то есть не только теоретических замыслов, но и прагматических, утилитарныех смыслов – и вычищенными от банальностей, которые повторяются из курса в курс. В эпоху постмодерна сложно говорить о задачах современного образования, поскольку идея университета как таковая сегодня крайне уязвима с позиций эпистемологии. «Главной целью образования должно стать создание брожения в умах студентов и умение с ним управляться», – утверждал Барнетт в своей инаугурационной профессорской лекции. И не поспоришь. Только как это воплощать – большой вопрос.

Наконец-то подъехали фоточки с конференции в РАН. Рассказывала об историческом мифотворчестве в белорусских медиа 🤓

⚡️Друзья, я собираю команду для съемки полнометражного документального фильма. Нужны люди, которым можно поручить техническую часть: собственно съемку (идеально, если есть камера Sony и стаб), монтаж, моушн- и саунд-дизайн. Я хочу получить бомбически красивую картинку на выходе. Слава и признание гарантированы, ведь этот шедевр покажут на крупном фестивале документального кино. А может, даже и не одном. У нас есть три месяца 📽️

Напишите мне, если готовы участвовать лично или если знаете тех, кто может быть полезен

​​«Замысел в том, чтоб вырыть гигантскую яму, размером со всю Москву, добраться до базальтовой плиты. Подземный город увеличит пространство обитания человека», – это лишь одна из миллионов формулировок проектов, которые, к счастью, не были воплощены. С ХХ века не угасает страсть к архитектурным поискам, где человек лишь пыль, а эстетика – пустой звук.

Кажется, градостроители забыли, что архитектура – это вид искусства. Значит, кроме утилитарных функций ей должны быть присущи эмоционально-эстетические качества и свойства. Собственно, архитекторы как творцы сегодня больше не нужны: они лишь расчетливо определяют, где лучше возвести очередной лес типовых человейников. Корбюзье со своим бездушно-безликим проектом города будущего однозначно пришел бы в восторг.

В отличие от динозавров, гигантизм не обречен на вымирание – это выгодно. В стремлении освободить людские потоки, сжать расстояния, уменьшить массу и увеличить объем резко выросла скорость строительства. Никто не думает, как все это великолепие будет выглядеть хотя бы через четверть века. Будущим поколениям придется пораскинуть мозгами, чтобы придумать, как снести изветшавшие гигантские дома, возведенные нынешними гениями градостроения. Программа реновации покажется сказкой.

Кстати, о реновации. Сносить к чертям пятиэтажки и рубить под корень роскошные зеленые насаждения, украшающие довольно просторные дворы, – глупость. Строить модные жилые комплексы, упирающиеся в облака, гораздо дороже и неэффективнее, нежели проводить капитальный ремонт советского наследия. Это подтверждает опыт стран Прибалтики и бывшей ГДР. Помню восторг, с которым я рассматривала преобразившиеся хрущевки в Пярну или пыталась найти хоть какие-то признаки привычных очертаний в осовремененных зданиях Лейпцига. У нас так не умеют, увы. Непонятно, когда завершится перманентная стройка нового мира, ради которой вычистили громадный пласт дореволюционной застройки.

Архитектура – это еще и маркер идеологии. Достаточно сравнить монументализм решений 1930-х годов и результаты позднего СССР – скольжение по наклонной очевидно. Об определенном всплеске общественных настроений немало говорит устройство сталинок послевоенного периода: размах в архитектурном планировании призван был подчеркнуть идею торжества победы (забавно, кстати, что при тощей казне возводили с нуля целые города, сегодня же с большим трудом поддерживается в нормальном состоянии то, что уже есть). Прогрессистская утопия, в отличие от ретроспективной, гораздо эффективнее объединяла людей. В этом смысле современная архитектура тоже весьма красноречива.

Проблема не в экспериментах. Проблема в низкой квалификации специалистов и отсутствии эстетического вкуса. Например, сталинские высотки по описанию эклектичного замысла с трудом претендуют на шедевры. Но результат более чем стильный. Сегодня высотки – без преувеличения архитектурное лицо Москвы, ее фишка. Все потому, что за реализацию таких проектов боролись наиболее талантливые архитекторы разных творческих школ. Количество забракованных проектов ошеломляет. Сегодня о чем-то подобном остается только мечтать.