Выхожу к набережной. С высокого берега открывается панорама удивительной красоты. Ожившие поленовские пейзажи, никак иначе. И это справедливо, ведь в десятке километров отсюда находится усадьба семьи Поленовых. Ее мне предстоит посмотреть на следующий день. Ока напротив Тарусы выписывает красивый изгиб. Им и многочисленными оврагами обусловлена необычная планировка города – опять же заслуга Екатерины II. Противоположный берег покрыт кустарником, дальше за ним возвышается лес. Справа взгляду открывается возвышенность, которую венчает еще один храм, слева видны дачные дома и настолько плотные ряды деревьев, что издалека они похожи на спящее пушистое животное. Две утки будто замерли на месте, пытаясь побороть сильное течение Оки. Березы принарядились, надев серьги. Пейзаж нисколько не портят темные пятна – проекции тучных сизых облаков, эгоистично купающихся в солнечных лучах. Никакая фотография не передаст этого великолепия, разве только пленка – и я задумываюсь над тем, что пора заняться очередным дорогостоящим хобби. Нежно-зеленая сочная трава, поющие птицы – время замирает. Нет смысла ловить ускользающую жизнь за хвост.

Хорошо бы на старости лет построить здесь домик, купить лошадь вороной масти и посадить куст роскошных роз. По вечерам читать книги и пить душистый чай, а по утрам мчаться на лошади – если позволит возраст – сквозь густой туман к какому-нибудь живописному холму, чтоб под пение птиц наслаждаться рассветом и алмазной россыпью лучей на поверхности Оки. Картинка видится мне вполне симпатичной. Не знаю, правда, как насчет старости, но сейчас я бы вытерпела от силы неделю такой размеренной жизни.

Жадно вдыхаю свежий воздух. Тонко, пока еще не дурманяще-остро пахнет цветением яблонь, травой и еще чем-то древесным. Ветер доносит и другие приятные весенние ароматы. Память достает из закромов-ледников воспоминания об Изборске, Печорах, Михайловском – там так же звонко щебетали птицы, так же ярко светило солнце, так же свежо веяло травой и чем-то древесным. Закрываю глаза и растворяюсь в пучинах своих не менее ярких, чем реальность, воспоминаниях. Чем сильнее я хочу от них избавиться, тем более детализированную картинку получаю в ответ. У всех есть мысли, преследующие нас, будто овод несчастную Ио. Иронично, что они вонзают свои жала в самый неподходящий для этого момент.

Поговаривают, что Таруса располагает к творчеству, что здесь легко пишется и все проблемы снимает как рукой. Отчасти это верно, ведь город связан с Цветаевой, Паустовским, Заболоцким, Ахмадулиной, Борисовым-Мусатовым, Рихтером. Но будем честны: творчество неразрывно следует за страданием и болью – и у тех, кто прославил Тарусу, страданий и боли по жизни было предостаточно. Так получилось, что я побыла почти во всех местах, связанных с Цветаевой. Не доехала разве что до Елабуги, где она покончила жизнь самоубийством, да и то из-за сильного снегопада. Нет, она не входит в мой литературный пантеон, но история ее жизни весьма поучительна и плодородна для взращивания важных выводов.

Электричество, асфальт и современный водопровод, равно как и другие элементы благоустройства, в Тарусе появились только после того, как «Правда» опубликовала один из острых очерков Паустовского – план ГОЭЛРО аккуратно обошел город стороной, не собираясь в нем обосновываться. Жаль, что литературный труд в наши дни котируется невысоко. Может, поэтому достойных современных авторов найти не так просто.

После разнообразных экскурсий (изрядно повеселилась в доме Цветаевой, где кассир громко и протяжно звала Марину, которая оказалась всего лишь экскурсоводом) остается свободное время. Я отправляюсь искать мозаики итальянского архитектора, который нагрянул в Тарусу с непродолжительным визитом. К месту, обозначенному на карте, невозможно пройти – частная территория. Пробираюсь к вершине холма, шурша прошлогодней листвой. Вовремя замечаю блеснувший змеиный хвост. Не хватало еще быть укушенной гадюкой.

К шести вечера из центра Тарусы отходит последний автобус, который едет к базе отдыха, где наша поэтическая компания зарезервировала целый этаж. Карты показывают, что от злополучного места со змеями я доберусь к остановке аккурат к отбытию. Тем не менее, заприметив киоск с квасом, я прошу налить мне пол-литровый стакан. Бежать на автобус с норовящим ускользнуть напитком крайне непросто, но предельно весело. Может, такая идея и не отличается гениальностью, однако воплощать свои безумства, не скрою, приятно.

Мы просачиваемся в доживающий свой век автобус и пытаемся отыскать по 22 рубля – столько стоит билет. Меня всегда забавляли подобные суммы: хотелось бы посмотреть на человека, который их придумывает. Почему не 20, не 25, не 30? Думаю, регулярный процесс поиска 22 рублей на дне сумки довел бы меня как человека, который никогда не держит монет или избавляется от них всеми доступными способами, до нервного тика.

Выходим напротив гигантских ворот с не менее гигантской надписью «Таруса». Ворота со скрипом разъезжаются, идем внутрь – отличное начало хоррора! У всех пакеты с какой-нибудь снедью. Мне досталось блюдо вечера – курица в маринаде, высокое предназначение которой состояло в том, чтоб реализоваться во вкусном шашлыке. Турбаза мало изменилась с советских времен. Сервис отвратительный, цены высокие. Дамы с начесом на ресепшне читают нотации, как должно себя вести.

Мизерная и в меру убогая комната под номером 404 (она точно существует?) отдана в мое персональное распоряжение. Кровать разместилась почти всю комнату, оставляя лишь по полметра с краев, чтоб можно было перемещаться от окна к ванной комнате и обратно. С тоской вспоминаю свое жилище примерно за ту же цену в Будапеште на проспекте Андраши (аналог московской Тверской по степени понтовости) в доме XIX века.

Распахиваю настежь окно, кладу рюкзак на тумбу, накрываю конструкцию курткой, бросаю на кровать «Дни» Шульгина (которые я символично начала читать еще в Рыбинске) и падаю туда же вслед за книгой. Воздушный тюль, градиентом перетекающий из белого в лососевый, будто вздыхает на ветру, волнообразно поднимаясь и опускаясь. Лучи катящегося к горизонту рыжего солнца облизывают лицо, играют сквозь ресницы бликами. Свист и треск сплетаются в нестройную полифонию птичьего хора, бушующего за окном. Вдалеке слышны кварты кукушки. Какая-то звонкая пташка поет совсем близко. Видно, она облюбовала голубую ель, ветки которой вытянулись прямо к моему окну. Дует ветер – и я мурлычу любимую песню Высоцкого под иллюстративный аккомпанемент веток-лап и птиц.

До начала поэтического вечера (ага, с шашлыком) остается чуть больше часа. В разморенном состоянии невероятно трудно решить, кому отдать предпочтение: Шульгину или реферату по философии. Чтоб начать последний, я даже притащила с собой ноутбук. Нация, национализм и национальная идея как философские концепты заслуживают куда большего, нежели простой компиляции чужих мыслей. Кому нужен мой реферат? Правильно, никому. Миссия провалена, но я отправляюсь на вечер раньше заявленного времени со спокойной совестью: такого чистого воздуха и таких звонких птиц в Москве не найти.

Стихотворения прозвучали лишь дважды: когда какой-то паренек декламировал Есенина в формате мастер-класса и когда я бренчала на гитаре песню про березу на стихи Сергеева (тут никто не знал о моем красном дипломе артиста оркестра и ансамбля, а также концертмейстера и учителя по классу фортепиано – так что можно без мучений перфекциониста веселить народ). Шарады отошли на второй план, когда на столе появились первые порции шашлыка. Гитара перешла к новому исполнителю, который заиграл проигрыш из песни Metallica. Я была первой, кто угадал мелодию. Таких ценителей классического альбома группы набралось от силы пять человек – все те, кто уже давно перерос возраст бакалавров и даже магистров.

Ко второй порции шашлыка мы коллективно закручивали в фольгу картошку, чтобы испечь ее в углях. За картошкой в огонь последовали маршмеллоу. Аккомпанементом к ним звучал Цой. Нет, мы не выпили за тот вечер ни капли спиртного (ели как на убой, это было), но вечер выдался предельно веселым. Получила звание королевы маршмеллоу: независимая экспертиза в лице бакалавров-почвоведов установила, что я добиваюсь идеального соотношения жидкого центра и запеченного края зефирки. Полагаю, отличное достижение.

План на утро – встать в 6.30, чтоб хоть как-то подступиться к реферату. Не судьба: будильники остаются проигнорированными. Позавтракав в кафе на первом этаже, я отправляюсь гулять вдоль реки – до выезда в Тарусу есть полтора часа. Два парящих орла патрулируют свою территорию – такие же крупные, как в Дагестане или на Алтае. Потом я вижу пташку с длинным хвостом, которая висит на одном месте в воздухе, точно колибри, а потом камнем падает в траву. Когда пустельга (это была именно она) улетает прочь со своей добычей, за ней увязывается ворона, и в воздухе начинается увлекательная гонка. Кто победил, не знаю – птицы скрылись среди деревьев.

Вся земля здесь покрыта какими-то странными кочками. На болото не похоже, на норы тоже. Рискую ногой, пытаясь понять, что же это такое. Земля плотная. Нужно поинтересоваться у почвоведов, в чем секрет.

Выдвигаемся в Тарусу. Погода заметно испортилась, после обеда по прогнозу дождь. Я пытаюсь запустить дрон, но сильный ветер вынуждает тотчас вести его на посадку: успела сделать только пару фотографий с воздуха. До экскурсии по мемориальному дому-музею Паустовского, где полностью сохранилась обстановка, успеваю заглянуть на кладбище к самому Паустовскому и дочери Цветаевой и Ариадне Эфрон. Почему-то вспомнилось, как мне на одной из зимних сессий достался по русской литературе билет о Северянине и как я блистала фактами о его могиле на русском кладбище в Таллине – тогда я буквально неделю как вернулась из поездки по Прибалтике.

Дом Константина Паустовского мне понравился, пожалуй, больше всех тарусских музеев. Декор пестрый, но вполне стильный. Не думаю, что захотела бы повторить подобный интерьер, но от библиотеки точно бы не отказалась. Писатель провел здесь 13 лет и создал наиболее сильные произведения, включая «Повесть о жизни», с которой его выдвигали на Нобелевскую премию в 1968 году. Экскурсовод показывает знаменитую фотографию Паустовского и Дитрих – актриса долгое время мечтала увидеться с писателем, и это желание исполнилось в 1964 году: «Я встретила его слишком поздно», – напишет об этом с сожалением Дитрих в автобиографии.