Остается мешать антидепрессанты с шампанским,
Выходя под острые иглы первого снега.
Я – обнаженная, как черепаха с сорванным панцирем.
Я – животное, лишенное шанса побега.
Я – человек, родившийся без рубашки и кожи,
Я тысячью ртов говорю: мне больно, больно.
И я выхожу, а как тихо, как дико мне, Господи Боже,
Словно я затонувший корабль с торпедной пробоиной.
И я стою, как стояла на голой трассе,
Осенью, когда совершенно решила вскрыться,
Потому что с каждого кладбища, из лесов, из осенней грязи
На меня смотрели мертвые лица.
А в другой раз на ночной дороге под Гомелем
Меня вез на скорости двести пьяный самоубийца,
И мы пили из одной бутылки, и леса осенние голые
Хохотали нам в нечеловечески белые лица.
Если бы у меня была кожа, то она была бы забита
Татуировками лиц тех, кто меня любили,
Но я – кровоточащий кусок мяса в темноте черней гематита,
И мне нечем их помнить, потому сгодятся любые.
И я выбегаю под снег, и снег бьет меня, и все не устанет.
А я смеюсь, я уже никто, и ничто меня ранить не может.
Или, Или, лама савахфани.
Боже, Боже.
Лемерт
Выходя под острые иглы первого снега.
Я – обнаженная, как черепаха с сорванным панцирем.
Я – животное, лишенное шанса побега.
Я – человек, родившийся без рубашки и кожи,
Я тысячью ртов говорю: мне больно, больно.
И я выхожу, а как тихо, как дико мне, Господи Боже,
Словно я затонувший корабль с торпедной пробоиной.
И я стою, как стояла на голой трассе,
Осенью, когда совершенно решила вскрыться,
Потому что с каждого кладбища, из лесов, из осенней грязи
На меня смотрели мертвые лица.
А в другой раз на ночной дороге под Гомелем
Меня вез на скорости двести пьяный самоубийца,
И мы пили из одной бутылки, и леса осенние голые
Хохотали нам в нечеловечески белые лица.
Если бы у меня была кожа, то она была бы забита
Татуировками лиц тех, кто меня любили,
Но я – кровоточащий кусок мяса в темноте черней гематита,
И мне нечем их помнить, потому сгодятся любые.
И я выбегаю под снег, и снег бьет меня, и все не устанет.
А я смеюсь, я уже никто, и ничто меня ранить не может.
Или, Или, лама савахфани.
Боже, Боже.
Лемерт
Это просто городок в снегу. Этакий набор прямоугольных пятиэтажек серого цвета, коробка дальтоника. Все там одинаковое, симметричное, лишенное цвета и фактуры. Даже снег будто бутафорский - не холодит руки. А может, это руки холодные - потому он и не тает? И сумрак, сумрак без единой вспышки. Не светятся окна.
У городка - платформа метров пять в длину. Скамейка, навес, сарайчик. Рельсы выходят из снежно-ледяной декорации и тонут в таком же завале.
Каждый день я бреду через пустошь прочь от своей комнатушки в лего-домике, чтобы в кафе "Станция" попросить у белолицего человека чашку кофе.
Это будет паршивый растворимый "якобс" без сахара и молока. Все, что я не люблю. Выбора нет. Здесь вообще нет ничего из того, что можно любить.
Мы все здесь ждем поезд. Никто не помнит, приезжал ли он хоть раз.
И я никак не пойму - это ад или чистилище?
#сны
https://telegra.ph/CHet-veg-11-13
У городка - платформа метров пять в длину. Скамейка, навес, сарайчик. Рельсы выходят из снежно-ледяной декорации и тонут в таком же завале.
Каждый день я бреду через пустошь прочь от своей комнатушки в лего-домике, чтобы в кафе "Станция" попросить у белолицего человека чашку кофе.
Это будет паршивый растворимый "якобс" без сахара и молока. Все, что я не люблю. Выбора нет. Здесь вообще нет ничего из того, что можно любить.
Мы все здесь ждем поезд. Никто не помнит, приезжал ли он хоть раз.
И я никак не пойму - это ад или чистилище?
#сны
https://telegra.ph/CHet-veg-11-13
Telegraph
Чет-вег
Салатовая Когда дверь на улицу распахнулась, обернулись только я и Джек. Я - потому что сидела слишком близко к выходу, а Джек просто дёргается на любой звук. Как забитая собака. Едва заметно прогибается, втягивает лысоватую голову в плечи, прикрывает глаза.…