– Значит, тебе это кажется скучным, Симон?
Тот вздрогнул и пристыженно огляделся.
– Ну, не совсем… Просто сонливость немного одолела…
Освальд наклонился через стол и уставился на уже окончательно проснувшегося Симона.
– «Не совсем»? Вы слышали этого долбаного кретина? «Не совсем»! Я здесь вкалываю, пытаясь вбить вам в головы немного разума. А эта толстая свинья сидит и храпит…
Симон густо покраснел. Вытаращил на Освальда глаза, явно борясь с собой, чтобы сдержаться, но что-то в нем брало верх и рвалось наружу.
– Можешь продолжать храпеть на «Покаянии», – сказал Освальд.
– Кому нужны твои поганые растения?..
Весь персонал уставился на Симона: в этот момент все обычно каялись и просили прощения. Однако с Симоном в этот вечер все было не как обычно.
Рывком встав, он произнес:
– Я увольняюсь.
– Что?
– Я увольняюсь отсюда. Я ни черта не понимаю из того, что ты говоришь.
Дальше все происходило так быстро, что глаза Софии почти не поспевали. Освальд вдруг оказался перед Симоном, держа его обеими руками за ворот рубашки. Сначала он просто тряс его, а потом по щеке Симона ударила ладонь, с такой силой, что в гробовой тишине комнаты прозвучал громкий хлопок. Освальд еще дважды ударил его ладонью по голове, сильно. На лбу у него выступили вены, а глаза сделались совершенно дикими.
– Мерзкая жирная свинья! – крикнул он Симону прямо в лицо.
Тот попытался оттолкнуть его руками, но в этот момент оба утратили равновесие и внезапно очутились на полу, образовав кучу из рук, ног и смятой одежды. Освальд держал Симона за горло, а тот, ухватив своими ручищами Освальда за запястья, отрывал от себя его руки.