— Эй, — крикнул Джон Ли в последний раз и подмигнул, хотя тварь уже распорола его живот, и рот у Джона наполнился кровью. — Ха-Ваока. Я понял кое-что и перестал бояться. Дело не в проклятии вовсе.
Джон Ли сказал:
— Дело в нас самих.

Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Теперь Аманда тоже чувствует себя животным.
Голодным, потерявшим всякие человеческие ориентиры.
— Пожалуйста… — на выдохе, с трудом произносит она. Так сложно, так тяжело. — Продолжай. Ещё. Сделай мне больно… Что угодно. Я…
— Что? — даже в таком состоянии она распознает ухмылку в его голосе и почти воет от отчаяния в ответ. Ублюдок.
Всего одно короткое движение заставляет Аманду выгнуться дугой и зайтись не в стоне — в крике. Он с силой заламывает её руки, и боль острыми иглами пронзает плечи. Почему это так приятно? Так правильно? Она чувствует себя больной.
И снова говорит себе, что всё дело в тех препаратах, какие он скармливает ей каждый раз. Она не может быть такой сама по себе, правда? Может.
— Ещё, — она с надрывом шепчет, не в силах больше держаться. — Не останавливайся. Я так…
—…так? — он издевается, но она слышит, что и его терпение на исходе. Голос дрожит уже дважды, дыхание тяжелеет и учащается.
— Хочу тебя, — Аманда не выдерживает. — Просто… просто сделай что-нибудь. Мне не до твоих… м-м-м… игр.
— Это должно звучать как «возьми меня, мастер», дорогая, — его смех хриплый и сбивчивый. Шепот — горячий. — Но ты делаешь успехи.

Тогда я снял ремень из петель джинсов и накинул его ей поперёк шеи. Пряжка вонзилась ей в гортань; она начала биться и синеть, дрыгала коленями, махала руками, как припадочная, и даже полоснула ногтями мне по плечу. Я в бешенстве убрал ремень и врезал ей в челюсть кулаком. Что-то хрупнуло. Она выплюнула густую слюну с кровью, и там было что-то белое. Два зуба. Она заплакала было, но это уже поздно — я просто схватил её за руки, сломал запястье на второй (оно тоже хрустнуло, как хворост из упаковки) и поискал на полках плоскогубцы.
Сказал ей, что она виновата сама, и ухватил ноготь на правой руке, на указательном пальце. Пришлось здорово попотеть. Сначала щипцы откололи кусок ногтя: со второго раза удалось поддеть его весь и сорвать с пальца. Она выла, как сука, и молила остановиться. Я сказал — как только так сразу, и взялся за другой ноготь.
И так десять раз.
Когда у неё нечем было больше меня расцарапать, я в неё вошёл. Член стоял колом; мне нужно было погрузить его куда-то, в любую узкую глубину. Я представлял, как Клэр хрипнет и задыхается, и от этого голова тяжелела. Тогда взял ремень и сунул его ей в зубы, чтобы она не стонала так громко. Входил и выходил, погружался и вынимал. Я трахал её, словно ножом резал. И вот это было прекрасно. Её глаза стали багровыми. Её лицо обрело кроткое выражение. Она не двигалась подо мной и не трогала: раскинулась на столе и смотрела в потолок, постанывая.
Как и всегда, я кончил единственным возможным образом. Положил руку ей на горло.

— А ты не хочешь пострелять по мишеням? — вдруг спросила Конни.
Хэл покосился на неё. Мягко проворковал:
— Я бы с радостью, детка, но твой дядя в стрельбе не мастер.
— Тогда, — она встала со скамьи и взяла Хэла за руку, — я что-нибудь выиграю тебе на память, и заодно научу попадать по мишеням.

Конни вошла в темп движения пластиковых целей и отстреливала их, словно перед ней поставили не мелочёвку на расстоянии восемнадцати футов, а здоровенные пивные бутылки. Она уложила девятнадцать целей за полторы минуты, мешкая, лишь когда приходилось переводить прицел с одного ряда на другой. Мальчик присвистнул.
— Я бы на вашем месте не ссорился с ней, мистер, — в шутку сказал он.
— Я и не планировал, — ровно ответил Хэл и поставил обе ладони по разные стороны от Конни, уперев их в стол. — Двадцать. Что, тыковка, призовой выстрел?
— Да. — Конни порозовела, чуть опустив винтовку. Она чувствовала Хэла так близко, что он почти давил ей на спину своей массой, хотя даже не касался. — Но я хочу повысить ставки.

— Если я ухлопаю последнюю мишень, что мне за это будет? —смело спросила она.
Хэл низко навис над ней и почти касался плеча подбородком. Он чувствовал, как она напряжена, и знал, отчего. Но, если раньше он включил бы весь свой набор обаяния, чтобы эта куколка оказалась с ним в постели с накинутым на шею ремнём, сейчас он хотел совсем другого.
Не поддавайся мне, Конни.
— Я сделаю всё, что ты хочешь, — сказал он, даже не сообразив, что именно она может захотеть. Потом было уже поздно брать слова назад. И он не собирался этого делать. Мужчина всегда держит слово. Так его учила матушка. — Как тебе такой расклад?