— Эй, — крикнул Джон Ли в последний раз и подмигнул, хотя тварь уже распорола его живот, и рот у Джона наполнился кровью. — Ха-Ваока. Я понял кое-что и перестал бояться. Дело не в проклятии вовсе.
Джон Ли сказал:
— Дело в нас самих.

Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Теперь Аманда тоже чувствует себя животным.
Голодным, потерявшим всякие человеческие ориентиры.
— Пожалуйста… — на выдохе, с трудом произносит она. Так сложно, так тяжело. — Продолжай. Ещё. Сделай мне больно… Что угодно. Я…
— Что? — даже в таком состоянии она распознает ухмылку в его голосе и почти воет от отчаяния в ответ. Ублюдок.
Всего одно короткое движение заставляет Аманду выгнуться дугой и зайтись не в стоне — в крике. Он с силой заламывает её руки, и боль острыми иглами пронзает плечи. Почему это так приятно? Так правильно? Она чувствует себя больной.
И снова говорит себе, что всё дело в тех препаратах, какие он скармливает ей каждый раз. Она не может быть такой сама по себе, правда? Может.
— Ещё, — она с надрывом шепчет, не в силах больше держаться. — Не останавливайся. Я так…
—…так? — он издевается, но она слышит, что и его терпение на исходе. Голос дрожит уже дважды, дыхание тяжелеет и учащается.
— Хочу тебя, — Аманда не выдерживает. — Просто… просто сделай что-нибудь. Мне не до твоих… м-м-м… игр.
— Это должно звучать как «возьми меня, мастер», дорогая, — его смех хриплый и сбивчивый. Шепот — горячий. — Но ты делаешь успехи.

Тогда я снял ремень из петель джинсов и накинул его ей поперёк шеи. Пряжка вонзилась ей в гортань; она начала биться и синеть, дрыгала коленями, махала руками, как припадочная, и даже полоснула ногтями мне по плечу. Я в бешенстве убрал ремень и врезал ей в челюсть кулаком. Что-то хрупнуло. Она выплюнула густую слюну с кровью, и там было что-то белое. Два зуба. Она заплакала было, но это уже поздно — я просто схватил её за руки, сломал запястье на второй (оно тоже хрустнуло, как хворост из упаковки) и поискал на полках плоскогубцы.
Сказал ей, что она виновата сама, и ухватил ноготь на правой руке, на указательном пальце. Пришлось здорово попотеть. Сначала щипцы откололи кусок ногтя: со второго раза удалось поддеть его весь и сорвать с пальца. Она выла, как сука, и молила остановиться. Я сказал — как только так сразу, и взялся за другой ноготь.
И так десять раз.
Когда у неё нечем было больше меня расцарапать, я в неё вошёл. Член стоял колом; мне нужно было погрузить его куда-то, в любую узкую глубину. Я представлял, как Клэр хрипнет и задыхается, и от этого голова тяжелела. Тогда взял ремень и сунул его ей в зубы, чтобы она не стонала так громко. Входил и выходил, погружался и вынимал. Я трахал её, словно ножом резал. И вот это было прекрасно. Её глаза стали багровыми. Её лицо обрело кроткое выражение. Она не двигалась подо мной и не трогала: раскинулась на столе и смотрела в потолок, постанывая.
Как и всегда, я кончил единственным возможным образом. Положил руку ей на горло.