— Ты дышишь, — у Салли дрогнул голос. Радость смешалась с испугом, и по спине пробежали мурашки. — Ты дышишь, Полночь. Получилось.
Вместо ответа он осторожно обнял её и прижал к себе, пряча лицо у Салли на плече. Она отвела лоскуты с его головы в сторону, с непонятным ей прежде, странным трепетом коснувшись гладких чёрных волос на затылке и примяв их. Полночь замер. В этом жесте было столько тёплого умиротворения, что Салли не решилась его прервать, хотя ей стало тяжело и душно от его объятий — но только физически. Она сама не заметила, как по лицу заструились слёзы, и крепче прижала его к себе, словно желая обогреть и защитить, и, была бы её воля, спрятать от любой боли, которую желают ему причинить Слышащие.

Полночь соединил ладони, раскрыв пальцы так, что получился рупор, и, низко склонившись над Салли, прижался к её груди ртом, глубоко вобрав в себя воздух. Грудь его наполнилась горечью, а её плоть — жаром. Дёрнувшись, Салли попробовала вывернуться, но ничего не вышло: Полночь крепко схватил её за запястья и навалился сверху бедром, впечатав девушку в поверхность стола.
— Ийянка, ийянка таха тхатэ, ийянка, ийянка кховакатаха, кахвока охлате вилечала, наич-ишпа токха!
Не издав ни звука, Полночь сгорбился, уронив голову на плечо Салли: он чувствовал себя отравленным. Его волосы покрыли Салли, как чёрная вода; он с усилием сплюнул в подставленную Джоном Ли чашку что-то, и тот содрогнулся, увидев, что это был детский молочный зуб.

Там, где касались его губы, на её теле оставались багровые рубцы. Казалось, будто бедняжку пытали калёным железом. Извиваясь и дрожа, она жалобно, сипло кричала, сучила ногами и стремилась вырваться из этих невыносимо сильных рук — но Полночь, пускай теперь тоже отравленный, не мог отступить. Из её живота он вынул и выплюнул в чашку острый шип. Из лобка — обломок чужого ногтя. Он чувствовал, как слабеет, и как почти не держат его руки, и как не ощущает он ног.