Арк заботливо поддерживал ее тело, помогал держать ритм. Гладил по волосам. Девушка исследовала ладонями его руки, бритый череп, лицо. То и дело льнула к губам. Не закрывала глаз ни на минуту, рассматривая каждую черту, каждую линию тату. Она хотела проникнуть в Арка как можно глубже. Узнать его, понять о нем все. Так же, как он о ней, о ее теле. 

- Ты сведешь меня с ума, - прошептала она, садясь на его член до упора, вырисовывая бедрами восьмерку.  Экстрасенс рыкнул, прижал ее к себе за талию теснее, перекатился, подминая под себя.

- Ты меня уже свела, - он ускорился, огладил правое бедро, скользнул рукой к груди, чуть стискивая. Девушка охнула, выгнулась. Небритый подбородок чуть царапнул нежную шею, в которую мужчина вцепился легким укусом. Не слишком болезненным, но ощутимым. 

- Еще, - прошептала девушка, двигаясь тазом навстречу. Звук размеренных шлепков поплыл по комнате. 

Стоял жаркий, липкий полдень. В небе было настоящее пекло. Рубашка у Чака вся прикипела к потной спине. В его коротких бриджах уже почти торчали наружу голые грязные коленки. Чак широко улыбался, и улыбка погасла не сразу, даже когда пугало медленно повернуло на него свою холщовую голову с глазницами и ртом, рвано зашитым длинными стежками.
Оно подняло подбородок и взглянуло из-под шляпы на мальчика.
Чак подумал, что плывёт в душной мгле. Так яркий свет померк вокруг него.
А затем откуда-то из-под тряпья пугало издало зловещий стон.
Камень просто так выпал у Чака из руки. Он забыл, что хотел пульнуть его. Он забыл, что Чарльз Мейсон — самый меткий стрелок среди всех друзей. Он хотел к маме.
Пугало изогнулось на своём кресте. Рванулось вперёд. Не будь оно привязано…

— Костословие, или говорящие кости. Само гадание было очень популярным в девятнадцатом веке, но оно восходит корнями к древним вавилонским, римским и даже ветхозаветным традициям. Оно проистекает из ворожбы путем бробросания жребия. Старинные кости прежде изготавливались из лодыжек или позвонков овцы и назывались астрагалами. Костословие, как метод, предполагает, что вы поместите кости в непрозрачный сосуд и зададите вопрос духам. Брошенные кости сложатся в слова: это и есть ответ на ваш вопрос. Не задавайте один и тот же вопрос больше двух раз. Не покидайте самовольно круг до прощания с духами. Перед тем, как закончить гадание, спросите у духов, можно ли сделать это, и бросьте игральные кости. Чётное число — ответ «да» и согласие. Нечётное — ответ «нет» и отказ.
— Это мне нравится больше, — оживился Тим. — Звучит интереснее. И страшнее.

— Ты… пугало на поле Мейсонов?— спросил он и улыбнулся, поглядев на сестру.
— Как-то странно это, — пробормотала она. — Может, это всё взаправду какая-то шутка?
— Если и шутка, то мне действительно весело. — И Тим бросил кости.
Долго ребята не могли найти ответа, прежде, чем Салли не коснулась плеча Тима, найдя нужные слова и отодвинув в сторону лишние кости так, чтобы прочесть:
— Привет, друзья.
Она посмотрела на него. Во рту пересохло, а кончики пальцев онемели, но Салли всё равно нашла силы выдавить:
— Кажется, пора заканчивать это гадание.

— Ты дышишь, — у Салли дрогнул голос. Радость смешалась с испугом, и по спине пробежали мурашки. — Ты дышишь, Полночь. Получилось.
Вместо ответа он осторожно обнял её и прижал к себе, пряча лицо у Салли на плече. Она отвела лоскуты с его головы в сторону, с непонятным ей прежде, странным трепетом коснувшись гладких чёрных волос на затылке и примяв их. Полночь замер. В этом жесте было столько тёплого умиротворения, что Салли не решилась его прервать, хотя ей стало тяжело и душно от его объятий — но только физически. Она сама не заметила, как по лицу заструились слёзы, и крепче прижала его к себе, словно желая обогреть и защитить, и, была бы её воля, спрятать от любой боли, которую желают ему причинить Слышащие.

Полночь соединил ладони, раскрыв пальцы так, что получился рупор, и, низко склонившись над Салли, прижался к её груди ртом, глубоко вобрав в себя воздух. Грудь его наполнилась горечью, а её плоть — жаром. Дёрнувшись, Салли попробовала вывернуться, но ничего не вышло: Полночь крепко схватил её за запястья и навалился сверху бедром, впечатав девушку в поверхность стола.
— Ийянка, ийянка таха тхатэ, ийянка, ийянка кховакатаха, кахвока охлате вилечала, наич-ишпа токха!
Не издав ни звука, Полночь сгорбился, уронив голову на плечо Салли: он чувствовал себя отравленным. Его волосы покрыли Салли, как чёрная вода; он с усилием сплюнул в подставленную Джоном Ли чашку что-то, и тот содрогнулся, увидев, что это был детский молочный зуб.

Там, где касались его губы, на её теле оставались багровые рубцы. Казалось, будто бедняжку пытали калёным железом. Извиваясь и дрожа, она жалобно, сипло кричала, сучила ногами и стремилась вырваться из этих невыносимо сильных рук — но Полночь, пускай теперь тоже отравленный, не мог отступить. Из её живота он вынул и выплюнул в чашку острый шип. Из лобка — обломок чужого ногтя. Он чувствовал, как слабеет, и как почти не держат его руки, и как не ощущает он ног.