«Словарь древнерусских личных собственных имен» Н. М. Тупикова, составленный на материале памятников письменности и документов и изданный еще в 1903 году. Чрезвычайно занимательное чтение!

В нем можно найти имена, явно данные беспокойным детям, – Будилко, Неупокой, Шумило, Томило, Крик, Гам, Звяга, Бессон, Балуй, Вертелка… Имена, которые характеризуют внешность, – Брюхо, Пузан, Губа, Смола, Черноголов, Сухой, Толстой, Тонкой, Головач, Лобан, Беззуб, Лысый, Малыш (да, всю жизнь человек ходил с именем Малыш). Имена, данные по времени рождения, – Зима, Вешняк, Мороз, Полетко, Подосен, Суббота. Даже имена в честь животных или еды – Заяц, Кот, Ерш, Гусь, Бобр, Блоха, Баран, Клещ, Козел, Крыса, Свинья, Слизень, Червяк, Арбуз, Блин, Борщ, Брага, Буженина, Капуста, Кисель, Репа, Сало, Сметанка, Чеснок.

Не могу отказать себе (и, надеюсь, вам) в удовольствии и не привести и другие, скажем так, необычные для современного слуха имена: Азбука, Айда, Аминь, Баба (это мужское имя), Балаболда, Барыга, Башмак, Глаз, Жирок, Камень, Клей, Кочерга, Лопата, Лопух, Нога, Нос, Шиш и даже – простите, но из песни слов не выкинешь – Бздуныш, Пердун и Говно.

Но самая любопытная группа имен – это «плохие» или страшные имена. И их обнаруживается немало: Беда, Бедняга, Болван, Бес (да, в написании «Бѣсъ», как обозначение злого духа), Бешеный, Бяка, Вор, Глупой, Горюн, Грех, Гроб, Могила, Нерода, Нехороший, Несын, Олух, Плохой, Погибло, Тоска, Тупица…

Возможно, дополнительная причина исключения картины Мане — ее «кажущаяся отстраненность от событий и отказ выделить четкую мораль», даже ее «обобщенный мазок и кажущаяся незавершенность». Может быть, но было бы ошибкой наделять органы цензуры излишней рациональностью (или излишним эстетизмом). Они, как известно, живут в своем мире, у них свои причуды и фобии. «В случае сомнения запретить» — вот их основное правило. Прекрасным поводом для запрета была репутация художника (Мане знали как республиканца). Как было на самом деле, сейчас уже не восстановишь. А цензура продолжает действовать, ограничивая знания потомков. Это не просто запрет картины и литографии с нее: подавлена реакция поколения, для которого она написана, тех людей, что могли бы поведать нам, как ее следует читать. Из-за этого пробела для сегодняшнего зрителя картина оказывается еще более непроницаемой. В этом смысле цензура своего добилась, как это часто случается.

«Нет, — спокойно сказал Арман. — Я должен вступить в контакт с нынешним временем и могу это сделать только через тебя... Я говорю не о том, что можно увидеть в картинной галерее или прочесть в книгах... В тебе воплотился дух твоего века, его сердце».

«Нет, нет. — Я едва сдерживал горький, истерический смех. — Как же ты не понимаешь? О каком сердце ты говоришь? Я чужой для любого века, всегда был и буду изгоем». Мне больно было признавать эту страшную правду.

Но он только улыбнулся. Его плечи вздрогнули от беззвучного смеха.

«Но, Луи, — мягко возразил он. — Это и есть дух твоего времени. Разве ты не видишь? Они все так чувствуют. Ты потерял надежду и веру. То же самое произошло с этим веком».

Я был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова, и глядел в потухающий камин.

«Я никогда не смеялся над тобой, — сказал Арман. — Разве я могу над тобой смеяться? Только ты поможешь мне спастись от отчаяния, означающего для меня, как и для любого из нас, смерть. Ты станешь соединительным звеном между мною и этим веком, ты научишь меня понимать его, чтобы я вновь пробудился к жизни. Столько лет я провел в Театре вампиров в ожидании тебя! Если б я встретил человека, который бы так чувствовал и так понимал этот мир, такого, как ты, с твоей болью в груди, я бы, не задумываясь, превратил его в вампира. Но такие встречаются редко. Мне пришлось долгие годы ждать и искать именно тебя. И теперь, когда мы наконец встретились, я готов сражаться за тебя с кем угодно. Ты видишь, моя любовь безжалостна. Так ли ты понимаешь любовь?»