Против кремлинологии

В России существует особенный способ говорить о политике – кремлинология. Ее адепты анализируют российскую политику как схватку крупных игроков или элитных групп – "башен Кремля". Любое политическое событие можно объяснить при помощи интересов и стратегий участников схватки. На первый взгляд эта оптика весьма разумна, однако при более пристальном рассмотрении превращается в странную смесь эзотерики и телепатии. Кремлинологи постоянно делают предсказания, которые никогда не сбываются. Почему так?

Первая проблема заключается в том, что они обращаются к ненадежным способам поиска информации. Кремлинологи получают информацию двумя способами: из новостей и от "источников, близких к Кремлю". Начнем с последнего. Кремлинологу тяжело получить доступ к источнику, который обладает важной информацией. Если в демократиях элита и аналитики имеют схожий бэкграунд, то в России это не так. Кремлинологи – это обычные люди, которые отучились на политологов, пиарщиков или журналистов. Типичный представитель элиты же – это выходец из "номенклатурной" или силовой среды с радикально другой жизненной траекторией.

Максимум на что может надеяться кремлинолог – это завязать знакомство с режимным политтехнологом или экономистом. Эти люди попросту не обладают всеми данными. Например, они ничего не знали о подготовке к 24 февраля – вот никто из "экспертов по элитам" и не смог предсказать начало СВО. Но допустим, что нашему эксперту повезло и он нашел нужного человека. Зачем ему просто так делиться информацией? Гораздо более вероятно, что кремлинологу будут скармливать ложь для того, чтобы ввести в заблуждение его аудиторию или дискредитировать оппонентов.

Другой способ получения информации не лучше. Кремлинолог вглядывается в новостную повестку в поисках элитного противоборства. Однако, чтение новостей сопряжено с когнитивными искажениями. Наиболее распространенное из них – это искажение доступности. Джейсон Бреннан приводит хороший пример. В середине десятых медиа в США поняли, что людям нравится читать о похищениях и начали рассказывать о каждом таком случае. Спустя некоторое время публика была уверена, что количество похищений резко повысилось, хотя тенденция была обратной. Механизм прост – когда нам нужно оценить, как часто что-то происходит, мы обращаемся к тому, как часто мы об этом слышим. Также и с кремлинологами: их оценка того или иного феномена сильно зависит от новостной конъюнктуры – они редко обращаются к статистике.

Вторая большая проблема кремлинологии – это ее концептуализация российского режима. Кремлинологи исходят из предположения, что в России сейчас такой режим, в котором элитные группы играют важную роль. Это видно по тем сравнениям, которые используют самые умные из них. Так, Евгений Минченко говорит о "Политбюро 2.0", а Константин Гаазе сравнивает российские элиты с монаршьим двором. Как в партийных режимах, так и в монархиях элиты играют ключевую роль при принятии решений. Эти режимы также обладают высокой степенью институционализации – передача и отправление власти регулируются строгими нормами.

В современной России дела обстоят иначе. Наш режим – персоналистский. Это означает, что ключевые решения принимаются одним человеком. Степень институционализации таких режимов гораздо ниже – существование и толкование норм сильно зависит от воли властителя. Кремлинологи совершают фатальную ошибку уже на уровне своих базовых допущений. В текущем российском режиме элита – это лишь фон для центральной фигуры. Все ключевые события, связанные с этим режимом, объясняются желаниями и убеждениями этой фигуры, а не второстепенными играми башень.

Вместо всего этого кремлинологам следует обучиться социальной науке – она лишена всех описанных выше проблем. Но кремлинолог никогда этого не сделает. Во-первых, это требует интеллектуальных усилий. Вместо этого он может просто читать новости и болтать со своими знакомыми. Во-вторых, "игры башень" очень заходят людям, потому что соответсвуют их интуитивным ожиданиям от политики. Игра престолов гораздо увлекательнее осени патриарха.

Почему Трамп не закончит конфликт на Украине в ближайшее время?

1. Три причины: (1) позиции сторон слишком далеки друг от друга, (2) у Трампа нет сильных рычагов воздействия и (3) на него налагаются серьезные институциональные ограничения.

2. Позиции России и Украины фундаментально противоположны по ключевым вопросам: гарантии безопасности Украине от ее западных союзников, численность украинской армии и политический суверенитет Украины.

3. Важное напряжение между сторонами касается взаимоотношений Украины и Запада. Москва рассматривает партнерство Киева и Запада как угрозу безопасности России – это основная причина ее участия в этом конфликте. Киев же, наоборот, считает эти отношения средством защиты от предполагаемой будущей угрозы со стороны Москвы. Это напряжение было ключевым на стамбульских переговорах. Киев согласился на внеблоковый статус, однако требовал включить в договор гарантии безопасности от США, Великобритании, Франции, Китая и России. Москва же настаивала на том, что любая помощь Украине должна согласовываться со всеми гарантами. На практике это означало бы право вето Москвы на помощь Украине со стороны Запада в случае будущего конфликта.

4. Другое разногласие касается численности украинской армии. Большинство проектов мирного соглашения предполагают, что Киев сохраняет за собой сильную армию. Москва рассматривает это как угрозу собственной безопасности. Это противоречие также отражено в проекте стамбульских соглашений: Киев хотел оставить за собой армию в 250 тысяч человек, тогда как Москва настаивала на ее ограничении в 85 тысяч.

5. Ключевое напряжение, на мой взгляд, заключается в том, что Москва хотела бы видеть на Украине подконтрольный ей режим. Предвестником нынешнего конфликта стала атака Зеленского на партию ОПЗЖ Виктора Медведчука. В этот момент Москва разуверилась в том, что может воздействовать на Киев мягкой силой – тогда же и случилось первое напряжение на границе. Украинская политическая система систематически приводит к власти кандидатов, которые вступают в союзы, которые Москва считает угрозой безопасности России.

6. Для того, чтобы закончить конфликт, Трамп должен либо сблизить позиции сторон, либо дать одной из них выиграть. Победа Украины выглядит невероятной – Россия обладает кратно большими ресурсами и ядерным оружием. Победа России плохо скажется на рейтингах Трампа – избиратели увидят плохую картинку в медиа, а демократы будут обвинять его в сдаче стратегического союзника.

7. Вероятнее всего, Трамп попытается сблизить позиции сторон и усадить их за стол переговоров. Кандидат на должность спецпосланника по Украине при Трампе Кит Келлог предлагает следующий механизм воздействия: Трамп будет давить на Киев снижением поставок вооружения, а на Москву санкциями и, наоборот, увеличением поставок Киеву.

8. У этого плана есть одна ключевая проблема – рычаги воздействия слишком слабые, чтобы заставить стороны заключить мирное соглашение. Санкции не сильно остановили военный потенциал Москвы, а ее ядерное оружие никуда не делось. Трамп также не может просто лишить Киев поставок вооружения. Более того, как я писал ранее, противоречия между сторонами слишком сильны. Достаточны ли эти рычаги для того, чтобы стороны преодолели взаимные опасения? Я думаю, что нет. Мне сложно представить, что Киев согласится на отсутствие гарантий безопасности и урезанную армию. Он также вряд ли добровольно уступит власть пророссийскому режиму.

9. Также на Трампа налагаются серьезные институциональные ограничения. Как пишет специалист по международным отношениям Филипп Лемуан, большинство невыборных государственных чиновников являются ястребами в отношении России. Условный "дипстейт" будет тормозить любые решения Трампа, которые, по его мнению, ослабят позицию Украины. Также ястребами являются консультанты из Пентагона и всевозможных НКО. Сложно представить, что Трамп вообще не будет прислушиваться к их мнению.

10. Наиболее вероятный вариант заключается в том, что Трамп попробует урегулировать конфликт по плану Келлога, а когда у него ничего не выйдет, продолжит политику предыдущей администрации.

Революция фейрверков? Сценарии грузинский протестов

В Грузии продолжаются массовые протесты, вызванные решением правительства приостановить процесс вступления страны в Европейский Союз до 2028 года. Протесты охватили столицу и другие города страны, сталкиваясь с жестким сопротивлением властей, включая использование слезоточивого газа, водометов и аресты оппозиционных политиков.

Исследователь национальной безопасности и обороны в Институте Хадсона Люк Коффи выделяет 4 возможных хода развития событий:

1. Компромиссный сценарий. Правительство может согласиться на уступки – например, возобновить процесс вступления в Евросоюз. Однако, здесь есть сложность. Как показывает известная модель социолога Чарльза Тилли, основным фактором разрастания протестов является насилие в отношении протестующих. Если не вышедшие на протест граждане посчитают такое насилие несправедливым, то они могут сами выйти на протест, хотя изначально не собирались. Можно предположить, что вероятность компромисса будет снижаться по мере разрастания насилия.

2. Белорусский сценарий. Жесткое подавление протеста и превращение режима в авторитарный. При таком развитии событий "Грузинская мечта", как и Лукашенко, может обратиться за помощью к Москве.

3. Сценарий военного положения. Правительство может ввести военное положение под угрозой интервенции России. Избирательная кампания "Грузинской мечты" строилась на том, что оппозиция хочет втянуть Грузию в конфликт на Украине. Теперь они могут попросить Москву показать мускулы и подавить протесты в рамках военного положения. Схожим образом поступило польское коммунистическое правительство в 1981 году.

4. Революционный сценарий. Свержение режима, которое, возможно, назовут "революцией фейрверков" – в честь характерного использования фейрверков протестующими. За ним последует либо установление нового правительства, либо период турбулентности с неясным исходом.

В догонку к посту про мирное соглашение. Встретил у Стивена Уолта интересную мысль: в международных отношениях мораль – это враг мира. Стороны конфликта часто фреймируют его в моральных терминах: "это война свободы и несвободы, цивилизации и варварства", "вы нарушаете наш суверенитет / наше право самоопределения" и так далее.

Проблема здесь в том, что такой фрейминг превращает ваш конфликт в игру с нулевой суммой: либо победит добро, либо никак. Морализм, таким образом, только усугубляет международную войну всех против всех.

Я думаю, что мораль в международных отношениях лучше всего понимать как результат договора. В такой оптике мир как наличие хотя бы какого-то соглашения часто будет перевешивать соглашение, основанное на том, что кажется идеальной справедливостью.

Три ошибки конспиролога

Люди постоянно придумывают теории заговора. С появлением интернета их распространение стало особенно легким. Каждый из нас хоть раз слышал про чипирование, «великое замещение», взрывы домов, русские буквы на луне, ящеров и даже альтернативную математику. Почему людям так нравится во всем видеть заговор?

Есть, как минимум, три типичные ошибки, которые проводят к появлению конспирологических теорий:

1. Конспирологи считают, что у значительных событий должны быть значительные причины, хотя у нас никаких оснований так считать. «Кеннеди не мог убить самый обычный безумец». «11 сентября / взрывы домов в Москве не могли организовать самые обычные боевики». А почему нет?

2. Конспирологи склонны объяснять все события человеческими намерениями. Часто, однако, событие может быть вызвано сложными социальными процессами, без какого бы то ни было плана. Массовая миграция – это не результат сознательного замещения, а лишь потребности либеральных обществ в рабочей силе. Распад Советского Союза – это результат не заговора западных элит, а непреднамеренное следствие политики Горбачева. Намеренное объяснение заменяет конспирологу сложную социальную науку.

3. Конспирологи не верят авторитетам. Многие конспирологи разбираются в вопросе лучше вас. Однако в споре с ним вы скорее всего правы, а он нет. Почему? Потому что вы конформист и принимаете точку зрения экспертов в этой области, а конспиролог – сигма и решает самостоятельно разобраться в вопросе. Людям часто рассказывают «народную» теорию аргументации, где апелляция к авторитету – это ошибка. Это неверно. Люди в научном сообществе тратят годы на то, чтобы освоить один узкий вопрос. Если вы попытаетесь сами оценить данные в их области, то гарантированно придете к ложному выводу.

Почему инженеры становятся террористами?

Пролистал занятную книжку социологов Диего Гамбетты и Стеффена Хертога "Инженеры джихада". На большом объеме данных авторы показывают, что среди участников исламистских террористических групп преобладают инженеры. У левых террористов ситуация иная – они, как правило, гуманитарии или социальные ученые. Почему так происходит?

Авторы разбирают различные гипотезы и в итоге приходят к тому, что инженерам свойственен определенный подход к политике. Профессия инженера связана с поиском простых решений. Тот же подход они переносят в политику. Когда они считают ситуацию несправедливой, они не склонны к выстраиванию сложных политических стратегий для ее преодоления. Насилие в таких ситуациях часто кажется им наиболее простым средством достижения целей.

Зачем правительства убивают собственных граждан?

После падения режима Асада в соцсетях многие вспоминают его правление и называют "поехавшим мясником". Сирийского диктатора обвиняют в массовом насилии в отношении сирийских граждан. С 2011 года Асада неоднократно уличали в использовании химического оружия в районах, где проживают гражданские. Правозащитные организации также фиксировали массовые задержания оппозиции и пытки в отношении политических заключенных.

Падение режима Асада – хороший повод, чтобы поговорить о том, почему правительства совершают масштабные акты насилия в отношении своих же граждан. Возможно, как предполагают комментаторы в соцсетях, некоторые люди во главе правительств – просто сумасшедшие люди с неустранимой жаждой насилия? Эта теория ложна и далее я объясню почему.

В статье "Хуже, чем ничего: почему вмешательство США сделало злодеяния правительства в Сирии более вероятными" автор суммирует исследования массового насилия со стороны правительств:

▪️ Исследования показывают, что основным предиктором массового насилия является не безумие правителя, а гражданская война c участием партизанского противостояния. Правительство не может отличить боевиков от обычных граждан и применяет насилие менее разборчиво. С 1945 по 2004 годы 71 % от всех актов массового насилия со стороны правительства (более 50 000 тысяч жертв среди гражданских) были совершены в рамках гражданских войн такого рода.

▪️ Правители не безумны, а эгоистичны. Они понимают, что насилие неэффективно для удержания власти и прибегают к нему лишь в чрезвычайных случаях. Основной такой случай – гражданская война.

▪️ В пользу этой гипотезы также свидетельствует тот факт, что именно правительства бедных стран чаще всего склонны к массовому насилию. У них просто не хватает денег на то, чтобы устранить угрозу своей власти другим способом.

▪️Вероятность насилия увеличивается, если существует угроза жизни правителю и его семье.

▪️ Исследования также показывают, что поддержка оппозиции иностранными правительствами в гражданской войне увеличивает вероятность применения массового насилия со стороны правительства. По этой причине автор считает, что ответственность за насилие в Сирии в том числе лежит на США, которые оказывали помощь оппозиции в ее войне против Асада.

Основная причина насилия правительства в отношении сирийских граждан – это не безумие Асада, а начавшаяся в 2011 году гражданская война, в которой он пытался удержать власть. Политики – не безумцы, они лишь преследуют свои интересы. Еще одно свидетельство банальности зла.

Правые – новый рабочий класс?

Джеймс Линдси провернул один из лучших политических пранков за последнее время. Автор "Циничных теорий" взял манифест коммунистической партии, сократил его, заменил буржуазию на либералов и леваков, а пролетариев на правых. Затем послал эту статью в журнал христианских националистов American Reformer, где она была опубликована под псевдонимом Маркус Карлсон.

Начало выглядит следующим образом:

Призрак бродит по Америке – призрак христианских правых. Все силы режима, существующие с конца Второй мировой войны, объединились против его возрождения из тени американской гражданской жизни, политики и религии – марксистские левые, а также их "проснувшийся" ("woke") потомок, либеральный истеблишмент, неоконсерваторы, а также их полицейские и разведывательные аппараты.

У этого нечестивого союза есть два следствия. Во-первых, все эти силы признают христианских правых силой и, как следствие, угрозой. Во-вторых, настало время положить конец этому порядку, чтобы возникло новое христианское правое движение и заявило о своих законных правах на американскую политику XXI века.

Далее о кризисе капитализма либерализма:

Сегодня на наших глазах происходит переломный момент. Либерализм достигает своей конечной стадии кризиса, прелюдии к своему неизбежному и естественному краху. Будь то в виде растущего коммунизма, молодежи с промытыми мозгами и развоплощенной личностью, которая не может осознать свою собственную историю и свои собственные гениталии – или хотя быть прочитать что-то, чтобы осознать это –, финансового положения, разрушенного свободной торговлей и глобализмом, который распространяется бесконечными войнами, или полного коллапса веры в лживую либеральную систему. Либерализм приближается к своему естественному концу. И как же он справляется с этими кризисами? С помощью еще большего либерализма! То есть, прокладывая путь к более масштабным и разрушительным кризисам и сокращая средства, с помощью которых кризисы можно предотвратить.

Очень хорошо иллюстрирует состояние современного правого движения. Это не элитисты, сторонники добродетелей и порядка, а скорее новый рабочий класс, недовольный теми, кто им управляет. Лидеры правых движений хорошо это понимают и сознательно используют специфическую риторику, нацеленную на таких людей. До нас тоже постепенно доходит.

Популярная критика свободы воли – что с ней не так?

Посмотрел несколько дебатов с участием Роберта Сапольски о свободе воли. Обратил внимание, что он всегда использует одну и ту же аргументативную стратегию.

Сапольски ссылается на исследования, которые показывают, что человек не контролирует свои действия. Например, в дебатах с Майклом Хьюмером он сослался на исследование, что люди более склонны к гомофобии, если они чувствуют неприятный запах. Здесь также можно вспомнить знаменитое исследование о том, что чувство голода судьи увеличивает вероятность обвинительного приговора.

Проблема с такой аргументацией заключается в том, что ссылки на подобные исследования доказывают только то, что человек не контролирует некоторые свои действия. Они не могут показать, что каждое человеческое действие лишено самоконтроля. Сапольски, таким образом, совершает ошибку чрезмерной генерализации.

Научные исследования показывают только то, что у нас меньше свободы воли, чем мы думали.

Климатических активистов не волнует ни климат, ни социальная справедливость

Но ведь они говорят обратное? Если у вас есть определённая ценность, то недостаточно просто сказать, что вы её придерживаетесь. Ваше поведение должно свидетельствовать о том, что вы хотите её реализовать. А теперь посмотрим на климатических активистов.

1. Они выступают против самого эффективного способа производить энергию, не нагревая планету, – против атомной энергетики. За последние десятилетия в Европе закрылось множество атомных электростанций, и причиной этому стали климатические активисты. Отказываясь от АЭС, государства вынуждены переходить на теплоэлектростанции. Исследования показывают, что закрытие АЭС резко увеличивает количество выбросов CO₂ в атмосферу.

2. Зачем они это делают? Основная причина – эффект колеи. Современные активисты – наследники левого движения времён бэби-бума. Мишенью активистов той эпохи была Холодная война с её ядерным противостоянием. Всё ядерное вызывало противодействие левых, включая АЭС. Вслед за своими родителями современные зелёные активисты продолжают бороться с самой эффективной зелёной технологией.

3. Решения, которые предлагают климатические активисты, не ведут к значительному сокращению выбросов CO₂. Неснимаемые крышки, бумажные трубочки, повышенная плата или шейминг (!) покупателей за использование пластиковых пакетов – всё это примеры политик с очень ограниченным воздействием. Скорее всего, активисты выступают за такие решения потому, что они выглядят как высокоморальное самоограничение. “Моральная” поза здесь гораздо важнее результата.

4. Самое нелогичное поведение активистов – предложение отказаться от экономического роста, чтобы снизить потребление и производство. Я не буду здесь описывать все негативные политические и экономические последствия этой политики. Самое важное – то, что, как показывают исследования, экономический рост можно отвязать от увеличения выбросов CO₂, и многие страны уже это сделали. Активистам, на самом деле, неважен климат – они просто хотят уничтожить капитализм.

5. Отказ от роста также противоречит социальной справедливости. Как показывает экономист Дейрдра МакКлоски, экономический рост улучшил положение бедных. Он увеличил их реальные доходы и возможности: доступ к образованию, здравоохранению и культуре. Экономист Бранко Миланович также отмечает, что осмысленная политика отказа от роста должна распространяться на бедные страны, на которые приходится значительная доля выбросов. Если это произойдёт, они никогда не смогут вырваться из бедности. Активистам, похоже, попросту неважны бедные.

Поведение климатических активистов показывает, что их не волнует ни снижение выбросов, ни достижение социальной справедливости. Если бы они действительно хотели добиться этих целей, то обращались бы к наиболее эффективным решениям. На самом деле климатические активисты – это просто политический трайб. Их не интересуют изменения к лучшему – им просто нравится находить себе врагов, собираться вместе и участвовать в политических ритуалах.

Как появилась религия?

Прочитал статью, где выдвигается интересная гипотеза о происхождении религии. Авторы предполагают, что истории о божественном наказании помогали индивидам принуждать других членов общества к кооперации.

Для того, чтобы выжить, нам выгодно, чтобы другие люди с нами сотрудничали. Если мы, например, выходим из дома и оставляем там еду или ценные вещи, то мы бы не хотели, чтобы кто-то другой вломился к нам в дом и украл их. Однако другие люди вполне могут это сделать. Для того, чтобы избежать такого исхода, мы должны убедить их не делать этого.

Авторы статьи предполагают, что истории о божественном наказании служат инструментом такого убеждения. Вы говорите вашему соседу: "Если ты вломишься в мой дом и съешь всю мою еду, то Перун молнией спалит твою хату!" Со временем содержание таких историй у разных людей синхронизируется – и мы получаем готовую религию.

Эта теория также имеет ряд интересных импликаций. Из нее вытекает, что при появлении конкурирующих механизмов, которые обеспечивают сотрудничество, роль религии может снизится. Она, например, будет снижаться в либеральных обществах, где кооперация обеспечивается при помощи правовой системы. Верно и обратное – роль религии будет возрастать, если альтернативные механизмы кооперации будут рушиться.

Ритуалы в политике – зачем они нужны?

Политическая жизнь полна ритуалов. Отправление власти часто сопровождается пышными церемониями – коронациями, парадами, торжественными клятвами. Ее свержение также приобретает ритуальную форму. Протестующие организуют марши, выкрикивают лозунги, пользуются общей символикой и, наоборот, пытаются осквернить символику действующего режима. Многим запомнилось недавнее сожжение гроба отца Башара Асада. Зачем это все нужно?

Может показаться, что такие ритуалы не имеют никакого смысла. Это просто проявление какой-то животной иррациональности. Это неверно. Часто социальное поведение, которое кажется иррациональным, можно очень хорошо объяснить при помощи теории игр. На самом деле, как отмечает политолог Майкл Чве, основная задача политических ритуалов – это производство общего знания. У вас с другим человеком есть общее знание не просто тогда, когда вы знаете одно и тоже, а тогда, когда вы знаете, что он знает, а он знает, что вы знаете. Наличие общего знания делает кооперацию возможной, а его отсутствие, наоборот, невозможной.

Например, коронация. Её цель — создать впечатление легитимности правителя. Это дорогая и торжественная церемония, которая показывает, что власть коронуемого признаётся большинством. Если коронация проходит без помех, наблюдатель понимает: правитель пользуется поддержкой. Это убеждает потенциальных недовольных в том, что протест не найдет отклика – в результате они предпочтут молчать. Поэтому правители, чья легитимность под сомнением, стараются сделать такие церемонии максимально масштабными.

Эта же идея объясняет ритуальность протестов. Как отмечает Чве, протест — это проблема координации. Люди готовы выйти на улицы, только если уверены, что их поддержат другие. Протестные ритуалы помогают создать такое ощущение. Марши, лозунги и радикальные действия привлекают внимание и помогают создать общее знание негативного отношения к действующей власти. Такое общее знание мотивирует других людей присоединиться.

Парадоксально, но политические ритуалы обладают рациональностью. Они позволяют властям усложнять координацию оппозиции, формируя у общества общее знание о своей поддержке. В то же время оппозиция использует ритуалы, чтобы упростить координацию своих сторонников, создавая альтернативное общее знание — о недовольстве властью и готовности к сопротивлению.

Учу Александра Дугина критиковать либерализм

Современные традиционалисты, такие как Александр Дугин и Патрик Денин, винят либерализм во всех пороках современного мира. Либерализм, по их мнению, – это причина атомизации, разобщения и конфликтов. Что не так с этой критикой? Основная проблема заключается в том, что она винит в бедах реального мира абстрактную политическую философию.

Здесь необходимо провести разграничение между либеральной философией и либеральными институтами. Философия – это набор абстрактных тезисов и обоснований. Институты – это конкретные социальные нормы, по которым функционирует общество. Дугин и Денин, видимо, думают, что люди сначала принимают философию, а потом сознательно строят институты на ее основе.

Но большинство людей – не философы! Им неинтересны занудные тезисы и аргументы. Человеческая мотивация возникает не из философии, а из самого обычного интереса. Люди заботятся о себе, о своей семье и о своей группе – племени, церкви, этносе и так далее. Реализация интересов одного может помешать реализации другого. Для того, чтобы избежать таких ситуаций люди придумали социальные нормы. Норма подталкивает человека к тому, чтобы отказаться от эгоистичного поведения в моменте, но получить выгоду от кооперации в долгосрочной перспективе.

Именно так возникли либеральные институты. Норма защиты прав и свобод остановила религиозные войны в Европе – бесконечную попытку одних навязать свою веру другим. Нормы собственности и свободной торговли позволили людям торговать и сделали богаче их, их семьи и их группы. Либеральная демократия остановила грызню за власть между элитами – так либеральные государства стали более предсказуемыми, а жизнь их граждан более стабильной.

Если критик хочет обратить внимание на социальные проблемы, то он должен критиковать не либеральную философию, а либеральные институты. Они существуют не потому, что люди, которые в них участвуют, – философские либералы. Они существуют потому, что помогают людям реализовывать свои интересы. Хорошая критика либеральных институтов должна показать, что они не справляются с этой задачей.

Либерализм – гибель для человечества?

Либеральные институты – одно из лучших изобретений человечества. Именно благодаря им за последние несколько веков человеческое благополучие резко увеличилось. Жители либеральных обществ более свободны, богаты, здоровы и образованы. Но долго ли продлится праздник? Сегодня я рассмотрю одну из самых острых проблем либерализма – рождаемость.

В либеральных обществах рождаемость находится ниже предела замещения. Этот предел равен примерно 2,12 – именно столько детей на одну женщину необходимо для того, чтобы общество могло воспроизводить само себя. Во всех известных нам либеральных обществах (кроме Израиля) этот показатель ниже. В нелиберальных обществах, наоборот, часто наблюдается демографический рост.

1. Почему низкая рождаемость – это плохо?

■ Экономика. Для поддержания уровня благополучия и сохранения темпов экономического роста необходима рабочая сила. Снижение рождаемости приводит к ее сокращению.

■ Старение населения. В популяциях с низкой рождаемостью увеличивается процент старых людей. Это означает повышенную нагрузку на системы социального обеспечения.

■ Непрожитые жизни. Либерализм создает условия для хорошей жизни. Но он также приводит к тому, что люди не хотят дать людям будущего ее прожить. Как отмечает философ Майкл Хьюмер, "если новые люди могут прожить прекрасную жизнь, это повод создавать больше людей".

■ Прекращение вида. Если либерализм распространится по миру, а тенденция на сокращение рождаемости не остановится, то человечество может попросту прекратить существовать.

■ Коллапс институтов. Философ Филип Нобре Фариа предлагает альтернативный сценарий. Он считает, что эволюция отбракует либерализм. Если либеральные институты не могут обеспечить воспроизводство и, таким образом, не являются эволюционно адаптивными, то они попросту прекратят свое существование.

2. Почему в либеральных обществах падает рождаемость?

■ Свобода. В либеральных обществах люди свободны выбирать разные образы жизни. Их решения часто не связаны с рождением детей. Люди попросту не выбирают все то, что помогало поддерживать рождаемость раньше: религиозность, консервативная сексуальная мораль и гендерные роли. А либеральное государство не может им это навязать, не отступив от либерализма.

■ Богатство. Деньги также увеличивают вашу свободу. В богатых обществах у людей возникает много привлекательных возможностей: карьера, путешествия, саморазвитие. Дети часто мешают родителям реализовывать такие возможности.

■ Женское образование. В либеральных обществах женщины чаще получают образование. Исследования показывают, что образованные женщины менее склонны заводить детей.

3. Что делать?

Перед либеральными обществами возникает развилка. Первый путь – искать решение проблемы рождаемости в рамках либерализма. Государства могут оказывать большую социальную поддержку родителям. Также они могут создавать для них экономические стимулы. Брайан Каплан предлагает вместо денежных бонусов за детей предоставлять родителям налоговые льготы. Технологические инновации, например, изобретение искусственной утробы, также могли бы помочь.

Проблема с такими решениями, однако, в том, что они могут убедить родить ребенка только тех, кто уже этого хотел. Поэтому наиболее эффективным либеральным решением является увеличение трудовой миграции. Оно, однако, сопряжено с большими трудностями, о которых я напишу в следующих постах.

Второй путь – частично отступить от либерализма. Например, начать продвигать национализм и способствовать религиозному образу жизни. Сочетание этих двух политик помогает Израилю поддерживать высокий уровень рождаемости. Религия является основным предиктором наличия детей в современном мире. Количество ультра-религиозных амишей удваивается каждые двадцать лет. Многим людям, однако, такой консервативный разворот покажется неприемлемым.

Есть ли идеология у российского режима?

Политические ученые спорят о том, есть ли у нынешнего режима в России идеология. Первые считают, что да и пытаются эту идеологию определить. Национал-большевизм? Имперский традиционализм? Идентитарный коммунитаризм? Вторые полагают, что режим скорее прагматичный, чем идеологизированный.

Вторые, конечно, правы и никакой идеологии у режима нет. Однако это не вся история.

Начнем с того, почему ее нет. Необходимым условием идеологии является консистентность. Это не означает, что идеология должна быть свободна от противоречий. Это означает, что их не должно быть слишком много. Риторика же российского режима построена на противоречиях. Политолог Григорий Голосов очень хорошо это подмечает:

Свобода? Лучше, чем несвобода. В России настоящая свобода, а на Западе хаос и произвол. Но при этом российская цивилизация такова, что мы всегда ставим интересы государства выше интересов индивида. Демократия? Лучше, чем диктатура. В России, а также в странах вроде Сирии и Венесуэлы настоящая демократия, а на Западе нет. Но в России есть традиция самодержавной власти, в которой тоже много позитивного. Европейские ценности? Россия - их последняя защитница, а сама Европа их давно предала. Но Россия еще и азиатская страна, поэтому и ценности у нас скорее азиатские. Справедливость? Россия за справедливость, а на Западе эксплуатация и неравенство. Но сверхвысокие доходы чиновников и предпринимателей уберегают Россию от того, чтобы этих ценных специалистов переманили зарубежные корпорации.

Как нам определить этот разрозненный набор тезисов? Я полагаю, что это не идеология, а то, что социолог Энн Свидлер называет "ящиком с инструментами". Инструменты в этом ящике – это всевозможные и часто несовместимые друг с другом доводы в поддержку режима и его действий. Медийное сопровождение режима постоянно открывает ящик и вбрасывает инструменты в публичное пространство. Каждый может подобрать тот инструмент, который ему больше нравится. Когда он попадет в ситуацию, где необходимо оправдывать режим, он достанет необходимый инструмент из собственного ящичка.

Ящик с инструментами гораздо более эффективная стратегия обеспечения поддержки, чем классическая идеология. В постиндустриальных обществах люди намного более образованы и часто имеют политические предпочтения. Эти предпочтения варьируются в зависимости от различных социальных и психологических переменных. Если режим займет конкретную позицию по какому-то вопросу, то он автоматически оттолкнет от себя часть сторонников. Вместо этого он предлагает каждому то обоснование, которое соответствует его предпочтениям. Кому-то по душе геополитическое противостояние, кто-то ностальгирует по советскому прошлому, а кто-то надеется на русскую ирреденту и так далее. Некоторые даже считают себя умнее других на том основании, что именно они поняли истинные мотивы действия властей.

Альтернативным ответом на проблему множественности предпочтений является демократия. Там человек может поддерживать режим на том основании, что у его политических представителей есть шанс прийти к власти или хотя бы занять в ней какое-то положение. Исследования связывают третью волну демократизации с переходом к постиндустриальному обществу. Где-то в результате этого перехода установились демократические режимы, а где-то власти нашли способ адаптироваться при помощи новых стратегий работы с общественным мнением.

В связи с недавней волной обсуждения Китая подумал, что основное отличие успешных авторитарных режимов от неуспешных заключается в том, что первые понимают значимость элитного человеческого капитала.

Как Китай, так и Сингапур очень много вложили в образование своей элиты. За государственные деньги элита смогла отучиться в лучших зарубежных вузах. Затем для нее были созданы выгодные условия, чтобы вернуться домой. Китай предложил уехавшим ученым огромные деньги, а показатели вернувшихся были выше, чем показатели тех, кто остался. Такой подход к элитам – один из ключей к экономическому росту как Китая, так и Сингапура.

Авторитарные режимы с не такими хорошими экономическими показателями часто занимаются образовательным протекционизмом: "наше образование самое лучшее" и тд и тп.

Популизм – угроза демократии?

Одно из важнейших событий в политической жизни Запада последнего времени – это появление правого популизма. Многие люди слева говорят об угрозе демократии и называют этих людей фашистами. Оправдана ли паника?

Начнем с определения. В академической литературе правым популизмом обычно называют политическую программу, которая противопоставляет "нас" "им", где "мы" – это национальное большинство, а "они" – либеральный эстеблишмент, меньшинства и мигранты. Правые популисты в западных странах претендуют на то, чтобы представлять белое большинство, которому, по их мнению, угрожают либеральные институты с их индивидуализмом, рынком и миграционными потоками.

Угрожают ли правые популисты демократии? С одной стороны, такие политические движения пользуются демократической риторикой – они утверждают, что текущая политическая система Запада игнорирует интересы национального большинства. С другой стороны, они отрицают все те институты, которые мы привыкли ассоциировать с демократией: гражданские права, рынок и разделение властей.

Можно сказать, что правые популисты не отрицают демократию per se, а отрицают именно институты либеральной демократии, которые я перечислил выше. Их понимание демократии, таким образом, является мажоритарным, но не либеральным – в обществе есть большинство и именно оно должно навязывать правила всем остальным. Проблема с такой трактовкой заключается в том, что демократии сложно функционировать без либеральных подпорок.

Демократия в первую очередь является набором социальных норм. Эти нормы представляют собой правила игры, которые обеспечивают честную передачу власти на выборах от одной элитной группы к другой. Либеральные нормы, такие как рынок, гражданские права и разделение властей, налагают ограничение на власть и не позволяют одной из элитных групп ее узурпировать. Примеров нелиберальных демократий в истории довольно мало, поэтому, отрицая либеральную демократию, правые популисты отрицают демократию как таковую.

Причина такой установки – это мышление с нулевой суммой. Правые популисты видят политику как игру, где выигрыш одних означает проигрыш других. "Если мигранты получат рабочие места, то мы их потеряем!" "Это они выигрывают от международной торговли, а не мы!" "Либералы захватили власть и хотят уничтожить нас!" Последовательным развертыванием такого мышления является узурпация власти. Чтобы не проиграть, ты должен выиграть. Не зря про современных правых шутят, что их основная цель – это не консервативные ценности, а просто "заовнить либерах".

Получается, что паника оправдана? Не совсем. Европейская политика последних лет показывает, что правые популисты в большинстве случаев становятся умеренными и перестают быть популистами. Праворадикальный и расистский Французский национальный фронт под руководством Марин Ле Пен превратился Национальное ралли – самую обычную правоцентристскую партию. Тоже самое случилось со Шведскими демократами, которые изначально были основаны выходцами из неонацистских организаций.

Как отмечает политолог Шэри Берман, когда популист вынужден существовать в здоровой демократической системе, то он с необходимостью станет более умеренным. Для того, чтобы быть успешным в таких системах, ему необходимо вступать в коалиции с другими властными группами. Это означает отказ от мышления с нулевой суммой. Именно это происходит во Франции и Швеции.

Однако в странах, где в институтах есть внутренний дефект, популист остается популистом. Именно это происходит в Германии, где AfD из умеренных экономических евроскептиков превратились в партию, которая обсуждает депортацию небелых граждан Германии. Именно это происходит в США, где избранный президент – как в странах третьего мира – отказался (1, 2) передать власть по итогам выборов.