Почему я не марксист?

В начале своего интеллектуального пути я был марксистом. Мир вокруг был несправедлив – и марксизм казался мне спасением. Мне также нравилась эстетика, с которой он ассоциировался. Европа, 68 год, "la beaute est dans la rue". Но потом я начал читать Маркса. Это был странный опыт. Один из самых известных мыслителей планеты пишет то, что противоречит школьному учебнику по экономике и здравому смыслу. Теперь я считаю марксизм парадигмальным примером иррационального убеждения. Есть, как минимум, пять причин, чтобы так считать.

1. Трудовая теория стоимости. Маркс считал, что стоимость товара определяется вложенным в него трудом. Основная проблема этой теории иллюстрируется простейшим примером. Представьте, что вы купили бутылку дорогого вина и убрали ее в погреб. Через некоторое время стоимость бутылки увеличится, хотя вы не приложили к этому никаких усилий. Это произошло потому, что стоимость, на самом деле, определяется силами спроса и предложения, а не вложенным трудом. Трудовая теория стоимости является фундаментом марксизма. Если ее убрать, то рушится теория прибавочной стоимости и основанная на ней критика капитализма.

2. Теория экономических кризисов. Маркс считал, что капитализм имеет "кризисные тенденции". Его теория заключается в том, что механизация производства увеличит количество товаров и снизит заработную плату. Сочетание перепроизводства и недопотребления в итоге отправит капитализм на свалку истории. Но этого не случилось. Как показал Кейнс, рецессии, на самом деле, вызваны не перепроизводством, а нехваткой денег. Государство может решить проблему при помощи регуляций и увеличения государственных расходов. Лучшее понимание природы кризисов сделало капитализм гораздо более устойчивым, чем во времена, когда писал Маркс.

3. Диалектика. У Гегеля Маркс позаимствовал его философский метод – диалектику. Гегель выводил одну онтологическую категорию из другой при помощи дедуктивных принципов, которые попросту нельзя перевести на язык нормальной науки. Как пишет Йон Эльстер, "связь (между категориями в диалектике) не является ни связью причины со следствием, ни связью аксиомы с теоремой, ни, наконец, связью факта с его условием возможности". Когда Маркс диалектически выводит капитал из существования денег – он просто утверждает связь ad hoc. Диалектика – это псевдонаука, что-то вроде астрологии.

4. Изобилие ресурсов. Маркс полагал, что социалистическое развитие и механизация создадут условия ресурсного изобилия, что сделает возможным коммунистическое общество. Это предположение спорно. Во-первых, Маркс излишне оптимистично оценивал технологический прогресс и человеческую природу. Во-вторых, распределение некоторых ресурсов – это игра с нулевой суммой: не все потребности могут быть равномерно удовлетворены. Яркий пример – предметы роскоши.

5. Отсутствие моральной философии. Маркс верил, что его теория выявила законы, по которым можно предсказать падение капитализма – поэтому моральные аргументы казались ему ненужными. Зачем критиковать капитализм с позиции морали, если он обречен? Его вера в изобилие при коммунизме позволила игнорировать вопросы распределения, важные для современных левых. Если его экономическая теория ошибочна (а это так), то марксисты остаются без инструментов для критики капитализма. Также, как отмечает Джеральд Коэн, отсутствие моральной теории в марксизме могло способствовать актам насилия большевиков и других марксистов – в их убеждениях попросту не было моральных ограничителей.

Эти аргументы указывают на то, что марксизм можно рассматривать как иррациональную систему убеждений. Если кто-то называет себя марксистом, ему либо нужно опровергнуть каждый из этих аргументов, либо признать, что его взгляды настолько сильно отличаются от оригинального учения Маркса, что их сложно назвать марксизмом.

Политика депрессии

Статья психиатра Кэтрин Гимброн и коллег показывает, что уровень депрессии среди молодых людей в США сильно вырос. Авторы считают, что это связано с использованием цифровых медиа. Сегодня молодые люди имеют постоянный доступ к новостям через интернет. Просмотр новостей о драматичных событиях через социальные сети и платформы усиливает чувство беспомощности и тревоги.

Исследование также показывает, что уровень депрессии у левых выше, чем у правых. Это может быть связано с тем, что современное левое движение на Западе придаёт ценность пессимистическим установкам, воспринимая их как способ бороться с социальной несправедливостью. Однако такая “катастрофизация” лишь усиливает депрессивные настроения.

Gimbrone, C., Bates, L.M., Prins, S.J., Keyes, K.M., 2022. The politics of depression: Diverging trends in internalizing symptoms among US adolescents by political beliefs. SSM Mental Health 2, 100043. https://doi.org/10.1016/j.ssmmh.2021.100043.

Что такое рациональность?

В предыдущих постах я уже писал о рациональности в политике. Сегодня хочу сделать шаг назад и обсудить само понятие рациональности. Конечно, каждый из вас интуитивно понимает, что это такое. Тем не менее, для дальнейшего обсуждения важно сделать несколько предварительных замечаний и уточнений.

Мыслить рационально означает мыслить правильно. Например, принимать выводы, которые имеют убедительные основания, избегать противоречий в своих рассуждениях, избегать некорректных дедуктивных выводов или слабых индуктивных аргументов, а также воздерживаться от круговой аргументации.

Рациональное убеждение необязательно является истинным и наоборот. Представьте себе человека, который предсказал победу Трампа на выборах, основываясь на пророчестве индейцев. С другой стороны, представьте инвестора, который рационально ожидал, что его вложения окупятся, опираясь на корректный анализ рынка. Однако он не мог предсказать, что его страна вступит в войну, и потерял деньги. Рациональность, таким образом, не гарантирует истинных убеждений. Она лишь приводит к ним с наибольшей вероятностью.

Важнейшим компонентом рациональности является объективность. Вы объективны тогда, когда ваши убеждения основаны на фактах. Противоположностью объективности является наличие когнитивных искажений. Например, люди имеют склонность принимать только те факты, которые подтверждают их текущие убеждения. Восприятие информации также часто зависит от того, как она подается. Люди охотнее жертвуют деньги, когда видят эмоциональную историю конкретного человека, игнорируя статистику о тысячах, которым помощь могла бы принести больше пользы.

Объективность часто путают с нейтральностью. Нейтральность означает отказ занимать позицию в спорном вопросе. Это может быть нежелание углубляться в проблему или убеждение, что обе стороны либо одновременно правы, либо одновременно неправы. Например, в конфликте между Израилем и Палестиной нейтральные комментаторы возлагают вину на обе стороны. Объективность – про другое. В спорном вопросе она предполагает, что ваша позиция основана на фактах, а не на личных симпатиях к одной из сторон. Таким образом, вы можете быть объективным и занимать позицию.

Почему рациональность важна? Этот вопрос может показаться странным, но его часто можно услышать. Рациональность важна, потому что она ведёт нас к истине. Зная истину, мы лучше понимаем реальность и эффективнее достигаем своих целей. В политике рациональность особенно важна, поскольку она позволяет принимать решения, которые улучшают нашу жизнь сообща. Иррациональность же, как отмечает Майкл Хьюмер, является самой серьёзной политической проблемой, поскольку она препятствует решению всех остальных проблем.

Рождение повесточки из духа закона

Американское публичное пространство заполнила воук-культура, или, как говорят в России, “повесточка”. Воук стремится добиться равенства для меньшинств. Его сторонники считают основной причиной неравенства дискриминацию. Для борьбы с ней они переписывают учебные программы, вводят позитивные действия в корпорациях и университетах, продвигают инклюзивность в культуре и медиа, а также борются с языком ненависти. Как же появилась эта культура?

Существует два объяснения. Первое связывает воук с идеями. Плакроуз и Линдси в книге “Циничные теории” указывают на влияние французских постструктуралистов, таких как Фуко и Деррида. Эти философы утверждали, что идентичности — это социальные конструкты, созданные для поддержания властных иерархий. В американских университетах эти идеи трансформировались в дисциплины, такие как критическая расовая теория и гендерные исследования, а затем вышли за пределы академии, сформировав основы воук-активизма.

Второе объяснение смотрит на практики. Ричард Хананья в своей книге доказывает, что воук возник из американского правоприменения. В 1964 году Конгресс принял Закон о гражданских правах, направленный на ликвидацию кастовой системы на Юге США и угнетения чернокожих. Закон предусматривал запрет на намеренную дискриминацию, такую как отказ в найме или доступе к публичным местам из-за расы.

Со временем закон начали трактовать шире. Судебные решения, например, в деле Григгс против Duke Power Co., установили стандарт неравного воздействия, при котором любая практика, ставящая определённую группу в невыгодное положение, признаётся дискриминационной, даже без намерения работодателя. Когда такие решения противоречили тексту закона, суды ссылались на его “дух.” Таким образом, закон стал инструментом достижения равенства результатов, а не только возможностей.

К дискриминации также стали относить создание “враждебной рабочей среды.” Например, в 2024 году Tesla выплатила Оуэну Диазу 3,2 миллиона долларов за расистские шутки, сделанные его черными коллегами. В 1972 году к Закону добавили запрет на дискриминацию по полу в образовательных учреждениях, что открыло путь к многочисленным регуляциям, касающимся социальной и сексуальной жизни студентов и преподавателей.

Государство также внедрило программы позитивной дискриминации. Компании, работающие с госзаказами, обязаны реализовывать такие программы. Все это усилило контроль государства над бизнесом и университетами. Большинство компаний из Fortune 500 хотя бы раз выплачивали компенсации по искам о гражданских правах. Чтобы соответствовать требованиям, бизнес и университеты вынуждены нанимать многочисленных HR-специалистов и юристов.

Огромная система комиссий, судов и юристов стала ключевым фактором возникновения воук-культуры в США. Эта система пришла в академию гораздо раньше, чем та увлеклась "циничными теориями". Более того, как показывает Хананья, источником большинства воук-терминов, таких как "харассмент" или "дайверсити", является законодательство о гражданских правах. Объяснение через идеи льстит интеллектуалам, но не отражает реальность. Идеи редко просто так выигрывают на рынке. Чтобы идея стала популярной, нужен механизм её распространения. В данном случае таким механизмом стало государственное принуждение.

Парадоксы доверия

Изучаю литературу по социальному и политическому доверию, поэтому в ближайшее время будет много постов на эту тему.

Одни из самых низких показателей социального доверия наблюдаются в коммунистических режимах. Среди стран, которые входили в Варшавский договор, этот показатель ниже, чем в большинстве других европейских государств. Особенно заметна разница на примере Германии: люди, выросшие в ГДР, гораздо менее склонны доверять своим соотечественникам, чем те, кто воспитывался в ФРГ. Этот факт во многом объясняет успех Альтернативы для Германии в таких регионах, как Тюрингия.

В то же время одни из самых высоких уровней доверия отмечаются в монархиях. Одна из гипотез, объясняющих этот феномен, состоит в том, что монархи, как правило, не занимают позиций по идеологическим вопросам. Как отмечает Кристиан Бьернсков, монарх служит неидеологической точкой соприкосновения для граждан с различными взглядами.

Bjørnskov, Christian. 2019. The Political Economy of Trust. In The Oxford Handbook of Public Choice, vol. 1, edited by Roger Congleton, Bernard Grofman, and Stefan Voigt, 628–48. Oxford University Press.

Просто лучшая обложка для книги по философии.

Воукнесс как сила слабого государства

В одном из вчерашних постов я писал, что прогрессивная повестка в США на самом деле является следствием государственного вмешательства. Однако она воспринимается как частная инициатива крупных компаний и университетов. На самом деле они просто не могут не быть woke. Люди этого не понимают, а консервативные спикеры, такие как Питерсон, Шапиро и даже Ярвин, сделали карьеру на спекуляциях о якобы культурных причинах прогрессивного поворота. Почему так происходит?

Социологи Фрэнк Доббин и Джон Саттон объясняют это явление административной слабостью американского государства. Конституция накладывает значительные ограничения на полномочия государства, вынуждая его использовать непрямые механизмы регулирования. Законы часто формулируются расплывчато, а последующие разъяснения со стороны судов и исполнительной власти лишь добавляют путаницы. В таких условиях компании и университеты, стремясь перестраховаться, создают внутренние структуры, такие как HR-отделы и административные службы, чтобы демонстрировать усилия по соблюдению законодательства. Доббин и Саттон называют этот феномен нормативной силой государства.

После принятия Закона о гражданских правах в 1964 году количество HR-менеджеров и университетских администраторов резко выросло. Эти сотрудники появились, чтобы обеспечивать соблюдение законодательства о гражданских правах. Со временем соблюдение стандартов стало восприниматься не как вынужденная мера, а как неотъемлемая часть корпоративной и университетской культуры. Таким образом, воукнесс — это результат силы слабого американского государства. В отличие от Франции, где государство прямо вводит расовые квоты, США вынуждены действовать через косвенное давление. Это давление заставляет организации создавать у себя внутренние структуры, которые фактически выполняют функции государственных чиновников, но с еще большей властью над культурой и поведением.

Никак не комментировал назначения Трампа. Расскажу вам два факта про Роберта Ф. Кеннеди:

1. В 2001 году Кеннеди вел дневник, где подробно описывал свои измены жене с 37 женщинами. Его супруга, Мэри, будучи беременной, нашла этот дневник. В 2010 году они развелись, и Кеннеди сумел отсудить у нее опеку над всеми четырьмя детьми, заявив в суде, что она была алкоголичкой. В 2012, не выдержав разлуки с детьми, Мэри повесилась.

2. В 2018 году в Самоа двое детей умерли от вакцины, которую неправильно приготовили медсестры. Кеннеди и его организации начали распространять в регионе ложные теории заговора о вреде вакцинации. Это привело к тому, что правительство временно приостановило вакцинацию. Во время последовавшей вспышки кори погибло 83 человека.

Когда у вашего политического движения такой союзник – это о чем-то говорит. Особенно когда он будет министром здравоохранения.

Вот как должны выглядеть все комментарии на тему выборов в США.

Эпистемология диктатуры

Ранее я писал о том, что демократии сталкиваются с проблемами познания. В режимах всеобщего избирательного права у людей нет мотивации разбираться в политике. Вместо этого они чаще всего выбирают взгляды, которые соответствуют их типу личности или одобряются их окружением. Избиратели в демократиях плохо информированы или предвзяты. Как результат — принимаются плохие политические решения, например, начинаются ненужные войны или вводятся вредные протекционистские меры.

Однако критика демократии не означает, что автократии лишены подобных проблем. У них есть свои сложности. Возьмем самый распространенный вид автократии — персоналистскую диктатуру. В таких системах ключевые решения принимает один человек. Этот человек обычно окружает себя "yes people" – то есть теми людьми, которые постоянно с ним соглашаются и приносят только хорошие новости. Люди, особенно имеющие определенный социальный статус, не любят, когда с ними спорят. Это создает сразу несколько серьезных проблем.

▪️ Во-первых, диктатор не получает информации, необходимой для принятия качественных решений. Если ему приносят только хорошие новости, он не видит реальной картины.

▪️ Во-вторых, диктатору трудно пересмотреть свои решения или цели, даже если они явно ошибочны. Он не сталкивается с критикой и поэтому не имеет причин менять свою точку зрения.

▪️ В-третьих, у диктатора возникает излишняя уверенность в своих силах и аналитических способностях. Когда окружающие постоянно говорят ему, что он прав, он начинает в это верить. Это толкает его к еще более рискованным и ошибочным действиям. При этом за последствия своих решений диктатор может не отвечать. Он всегда может переложить ответственность на своих подчиненных – это часто порождает цикл репрессий.

Загадка политического активизма

Если задуматься, то политический активизм представляет собой одно из самых неблагодарных занятий. Возьмём обычного политического активиста. Каков шанс того, что конкретно его действия приведут к политическим изменениям? Он не лидер политического движения, как, например, Ганди или Мартин Лютер Кинг – так что этот шанс близок к нулю. Зачем ему это делать? Существует огромное количество других целей, достижению которых он мог бы уделить время: семья, работа, познание, спасение души, в конце концов. И все эти цели представляются гораздо более достижимыми. Более того, активизм часто связан с рисками – можно лишиться денег или даже свободы.

Неужели на нашей планете так много альтруистов? Есть гораздо более правдоподобное объяснение. Мне кажется, что на самом деле активисты по большей части не стремятся к политическим изменениям, а используют активизм как средство для достижения других целей. Во-первых, он даёт смысл. Как мы знаем из Аристотеля, человек – существо социальное. Нам нравится быть с другими, ощущать себя частью чего-то большего. Также мы чувствуем смысл, когда перед нами есть образ врага – зловещий режим, Израиль, ХАМАС, буржуи, леваки и так далее. В современном мире мы часто ощущаем отчуждение, и активизм помогает с этим справиться. Во-вторых, активистские сообщества очень хорошо организованы. Они часто обладают разветвлённой сетью организаций и других структур, которые могут помочь активисту продвинуться по карьерной лестнице. Именно поэтому люди становятся активистами, а не из альтруизма.

Эта гипотеза может многое объяснить в поведении активистов. Если вы когда-либо с ними сталкивались, то знаете, что с ними очень тяжело спорить. Они мало знают, а если и знают, то пропускают информацию через партийный фильтр. Если бы они действительно хотели изменить мир, то должны были бы стать учёными! Задумайтесь: в мире, где шансы на что-то повлиять настолько низки, необходимо мыслить как учёный – быть беспристрастным и хорошо понимать, к чему приведёт то или иное социальное действие. Вместо этого эти люди часто отстаивают самые безумные и радикальные убеждения своей группы. Выбор таких убеждений – это просто демонстрация групповой лояльности.

Другая странность в поведении активистов – это политизация важных вопросов. Возьмем, например, климатическое движение. Активисты бегают по всему западному миру с криками о том, что землю скоро затопит и государствам нужно срочно принять меры. Наверное, эти люди захотят, чтобы парламенты их стран проголосовали за их предложения. Для этого им надо убедить проголосовать другую сторону – правых. По опросам мы знаем, что большинство правых поддерживают принятие климатических мер. Но левые вместо того, чтобы говорить с ними, привязывают климат к другой своей повестке: борьбе за права меньшинств и даже помощи Палестине. Если бы они действительно хотели изменения климатической политики, то старались бы максимально деполитизировать вопрос. Но им это не нужно. Им просто нравится обличительная риторика в духе Савонаролы, обливание картин вонючим супом и привязывание себя к автобанам.

Я не хочу сказать, что все активисты такие. Среди них много отличных людей – альтруистов, способных мыслить. Одни из лучших людей, что я знаю, действительно пытаются изменить мир к лучшему. Хотелось бы, чтобы таких было больше.

Цифровая угроза: как интернет подрывает демократию

Читаю книгу Мартина Гурри «Бунт общественности: кризис власти в новом тысячелетии». Автор утверждает, что развитие технологий привело к кризису власти в демократиях. В прошлую информационную эпоху демократические элиты контролировали медиа-пространство и формировали повестку. С появлением интернета эта система начала рушиться: люди всё чаще сомневаются в информации, транслируемой элитами через традиционными медиа.

Появление интернета привело к резкому увеличению количества потребляемой информации и дало возможность многим людям производить и распространять ее самостоятельно. В результате появились альтернативные источники информации. Гурри использует метафору центра и периферии: в центре находятся традиционные медиа, такие как The New York Times или The Washington Post, а на периферии — блогеры, подкастеры и стримеры. Новые игроки подрывают доверие к элитам, распространяя данные, которые нередко раскрывают ложь, коррупцию и неэффективность. Раньше подобная информация редко становилась известной публике, а теперь доступна каждому и вызывает сильное недовольство. Новые источники информации также часто более низкого качества – они сильно идеологизированы, содержат большое количество дезинформации и конспирологических теорий.

Недовольство элитами справедливо, однако часто подогревается ложью и редко находит конструктивное выражение. Гурри обращает внимание на то, что большинство массовых политических движений в Америке последних лет не предлагают ничего конкретного. Людей в таких движениях не волнуют реформы – они просто ненавидят людей богатых людей с хорошим образованием, мнение которых транслируется в традиционных медиа. Зародившиеся в интернете Occupy Wall Street и QAnon – это просто выражение ярости масс в отношении элит. Аналогично и популисты используют альтернативные медиа, чтобы мобилизовать массы на борьбу с элитами, но не предлагают никакой содержательной программы.

Современное информационное пространство создает большие риски для власти. Многие авторитарные режимы не справились с альтернативными источниками информации и пали. Но, как показывает Гурри, демократические системы также находятся под угрозой. Интернет открыл путь для новых форм массовой политики, и демократии могут не выстоять, если не найдут новых способов коммуникации со своими гражданами.

Сегодня на меня подписался Томас Гоббс. Лучшего признания я и представить не мог! Все еще воюем, старина.

Идеология – что это, зачем это и что с этим не так

Прочитал статью философа Дэна Моллера об идеологии. Моллер отмечает, что слово "идеологизированный" редко используется как комплимент. Мы не хотим, чтобы наши учителя, журналисты или ученые были слишком идеологизированными. В статье Моллер пытается прояснить это интуитивное неприятие.

Он определяет идеологию как набор установок, которые

(A) укоренены в некоторой базовой моральной озабоченности,
(B) развиты в полноценную картину мира и
(C) мотивируют политическую программу, которую ее приверженцы стремятся навязать социальным институтам.

Хорошим примером идеологии может послужить современный прогрессизм. Моральная озабоченность здесь заключается в том, что расизм (сексизм, гомофобия и т.д.) – это аморально. На этом построена картина мира: в основе каждого общества лежат нормы, которые были созданы угнетателями, чтобы поставить угнетенных в худшее положение. Для борьбы с этим прогрессисты предлагают политическую программу, которая включает в себя отказ от финансирования полиции, разнообразие в кино, позитивную дискриминацию на рынке труда и образования и т.д.

У всех идеологий есть две большие проблемы. Первая связана с тем, что строить картину мира вокруг какого-то одного морального беспокойства – это путь в никуда. Вы начинаете с того, что расизм или бедность это плохо, а заканчиваете тем, что вся человеческая история – это классовая борьба или схватка угнетателей и угнетенных. В ходе такого рассуждения вам надо сделать множество допущений о таких комплексных феноменах, как Французская Революция, экономический рост, этнические конфликты, преступность и многих других. Это очень сложные феномены, ученые годами спорят об их причинах. Когда сторонники идеологии пытаются объяснить их одной простой схемой, они гарантировано приходят к упрощенным или попросту ложным выводам.

Вторая проблема связана с политической практикой. Сторонники идеологии пытаются навязать свою упрощенную или ложную картину мира социальным институтам. Многие институты, например, наука или журналистика, играют важную роль в обществе и нам бы хотелось, чтобы они вырабатывали свои цели и правила свободно, а не под надзором политрука. Ученые и журналисты должны искать истину, а не продвигать определенные ценности и картину мира. И делать это они должны так, как сами посчитают нужным. Когда адептам идеологии удается захватить значительное количество институтов, начинается политизация всех сфер жизни, охота не ведьм, черные списки и чистки несогласных.

Однако, несмотря на критику, Моллер считает идеологию неизбежной и даже иногда полезной. Во-первых, некоторые институты, например, армия или дипломатия, попросту невозможны без идеологии. Военным и дипломатам необходимо прививать патриотическую идеологию с ее национальными мифами. Наверное, не стоит заострять внимание на геноциде индейцев, если вы в Америке, или на геноциде черкесов, если вы в России. Во-вторых, идеология часто способствует коллективным действиям с хорошими результатами. Многие национальные освободительные движения, положившие конец несправедливости, основывались на простых идеологических нарративах, которые были способны мобилизовать большое количество людей.

Сексуальная забастовка и логика коллективного действия

После победы Дональда Трампа многие женщины в США решили объявить сексуальную забастовку. Они призывают перестать вступать в какие бы то ни было отношения с мужчинами до того момента, пока не будет избран кандидат от демократической партии с более профеминистическими взглядами. Эта забастовка представляет собой интересную иллюстрацию проблемы безбилетника в политической теории.

Коллективные действия бывают успешными тогда, когда все придерживаются единого курса. Однако каждому члену коллектива выгодно стать безбилетником – то есть не выполнить свой вклад, но получить выгоду от кооперации. Если большинство членов коллектива предпочтут стать безбилетниками, то коллективное действие провалится и никто ничего не получит. Для решения проблемы коллектив вынужден либо ввести наказания, либо попросту отказаться от затеи.

Так и здесь. Не все женщины, объявившие забастовку, будут выполнять свою часть сделки. Многие вступят в отношения с мужчинами, понадеявшись на то, что остальные сдержат свое слово. Для того, чтобы решить проблему, необходимо вводить жесткие наказания для безбилетников. В рамках текущей забастовки это означает, что эти прогрессивные женщины должны будут заслатшеймить каждую из них, кто займется сексом с мужчиной.

Да, нации — это социальные конструкты. И что дальше?

В политических дискуссиях нередко обсуждают идею, что нации являются социальными конструктами. Недавно канал Political Animals опубликовал хороший пост, посвящённый этой теме. Прочитав его и комментарии, я задумался о том, что люди часто делают из конструктивизма неверные выводы. Поэтому я решил написать дополнение к посту коллег.

1. Социальный конструктивизм – это позиция, согласно которой нации являются продуктом социальной реальности. Это означает, что нации, в отличие от атомов, кварков, клеток и генов не являются естественными видами, которые существуют независимо от нас. Они являются социальными видами – то есть порождением наших убеждений и практик. В этом смысле они скорее схожи с такими феноменами, как деньги, статусы или государства.

2. Социальные виды, в отличие от естественных, не являются фиксированными. Они меняются вместе с нашими убеждениями и действиями. Люди обладают сознанием, благодаря которому могут сопротивляться навязанным классификациям и менять своё поведение. Меняя его, мы меняем и сами классификации — философ Ян Хакинг называет это эффектом петли.

3. Из этого следует, что характеристики, которые связывают с определённой нацией, могут измениться, если изменятся убеждения и действия её членов. Бедность и плохие институты – (вероятно) не приговор. Это также означает, что люди могут сменить национальную принадлежность, если пересмотрят свои убеждения и действия.

4. Конструктивизм также подразумевает, что нации контингентны, то есть они появились в определённый момент истории и могли бы не возникнуть, если бы обстоятельства сложились иначе. Этот факт ставит под сомнение многие национальные мифы, которые представляют нации как вечные и неизменные.

5. Конструктивизм постоянно путают с утверждением, что наций не существует. Это неверно. Конструктивизм – это теория о том, к какому онтологическому классу принадлежат нации, а не о том реальны они или нет. Деньги, статусы и государства – это тоже социальные конструкты. Можно ли сказать, что поэтому они не существуют?

6. Конструктивисты не считают национализм иррациональным. Один из основоположников конструктивизма Эрнст Геллнер считал, что он имел важную социальную функцию в процессе модернизации. Более современные конструктивисты, такие как Дэвид Лейтин, объясняют националистическую политику теорией рационального выбора. Этнические характеристики могут служить "фокальными точками", вокруг которых индивиды группируются для координации. Лейтин доказывает, что национальные языки являются результатом такой кооперации.

7. Социальный конструктивизм часто путают с теорией элитной манипуляции, согласно которой национальные категории – это исключительно продукт обмана со стороны элит. Это неверно. Нации могут быть продуктом любого социального механизма. Более того, как показывают теоретики рационального выбора, эти социальные механизмы часто работают снизу вверх, а не сверху вниз.

8. Наконец, конструктивист сам может быть националистом. Такие философы, как Дэвид Миллер, Юли Тамир и Маргарет Мур, сочетают эти взгляды. Даже если нации созданы людьми, это не мешает им иметь ценность. Они могут давать чувство солидарности, доверия и смысла. Кроме того, национальные государства нередко оказываются более экономически эффективными и более эгалитарными, чем альтернативы. Люди часто обращаются к социальному конструктивизму для критики национализма. Вместо этого, однако, им следует вступить в дискуссию о моральных вопросах.

Как США меньшинства придумывали

В предыдущем посте я писал про социальные конструкты. И одна из типичных реакций на мой пост была следующая: "ну не может же идентичность возникнуть на пустом месте". Этнические и расовые категории действительно часто отражают общее происхождение, общие практики и традиции. Однако бывают случаи, когда они попросту берутся с потолка. Государство придумывает определенную категорию, а люди подстраиваются – и вот мы уже имеем дело с новой идентичностью и культурой. Хорошим примером здесь могут послужить категории, которые правительство США придумало для меньшинств.

До 1970-х в США не было такой категории, как "латиноамериканцы". Люди, которые говорят на испанском и приехали из стран Латинской Америки, ассоциировали себя со странами своего происхождения. На опросах они называли себя мексиканцами, пуэрториканцами, кубинцами и так далее по списку. Затем, однако, в результате лоббизма определенных организаций правительство внесло категорию "латиноамериканцы" в список меньшинств. Теперь на них начали распространяться льготы, которые полагались меньшинствам по новому законодательству о гражданских правах. Спустя некоторое время, как отмечает Ричард Хананья в своей книге, люди подстроились под государственную классификацию и начали на опросах называть себя латиноамериканцами.

Интересно также, что левые борцы с дискриминацией строят свой активизм вокруг категорий, созданных государством. В 1980-х годах правительство США внесло в перепись населения категорию «азиаты и жители Тихоокеанских островов» (Asian and Pacific Islanders, AAPI), которая объединила китайцев, японцев, корейцев и другие народы Восточной Азии, индийцев, пакистанцев и других выходцев из Южной Азии, а также тех, кто приехал из Тихоокеанских островов, – гавайцев и самоанцев. Во время пандемии ковида в США усилилось негативное отношение к людям восточно-азиатской внешности. Китайцев винили в начале эпидемии, однако дискриминация также распространялась на японцев или корейцев, которых американцы плохо отличали от китайцев. Об этой дискриминации постоянно говорили активисты и либеральные медиа. Однако, вместо того чтобы говорить о дискриминации конкретных групп, активисты использовали общий термин «азиаты и жители Тихоокеанских островов», продвигая хэштег #StopAAPIHate. При этом очевидно, что выходцы из Индии или Самоа, которые совершенно не похожи на китайцев, никакой дискриминации не испытывали.

(Подробнее о том, что воук культура – продукт государства, можно прочитать в моих предыдущих постах: 1, 2)

Вывод: перестаньте недооценивать силу государственной дубинки.

Читаю книгу Патрика Раддена Кифа "Ничего не говори" – очень хорошо написанная история противостояния в Северной Ирландии.

На протяжении всей книги меня не покидает ощущение чего-то очень знакомого:

<...> с того момента, как протестующие покинули площадь Донегалл, им надоедали несогласные с их выступлением – протестантские «юнионисты», которые стремились выразить лояльность британской короне. Их лидером был тучный мужчина 44 лет с оттопыренными ушами. Его звали Рональд Бантинг. Он бывший учитель математики, а еще раньше – офицер британской армии, а потому сторонники называли его Майором. Когда-то он придерживался более прогрессивных взглядов, но потом попал под влияние яростного антикатолического министра Яна Пейсли, поскольку тот был добр к его умирающей матери. Бантинг являлся оранжистом, членом Организации протестантского братства, которая сознательно ставила себя в оппозицию по отношению к католическому населению. Вместе со своими сторонниками он толкал идущих вперед людей, смеялся над ними и пытался выхватить из их рук плакаты с лозунгами, размахивая при этом своим флагом – «Юнион Джеком». Какой-то журналист спросил Бантинга, не лучше ли оставить демонстрантов в покое, просто игнорировать их.

– Нельзя игнорировать дьявола, брат, – ответил Бантинг.

Автор очень метко характеризует ситуацию со ссылкой на английского журналиста:

Как сказал тогда один английский журналист, юнионисты в Северной Ирландии были «обществом более британским, чем сами британцы в отношении того, до чего самой Британии вообще не было дела». «Лоялисты» – так называли особенно ревностных юнионистов – были склонны видеть в себе последних защитников национальной идентичности, находящейся под угрозой исчезновения.

Против кремлинологии

В России существует особенный способ говорить о политике – кремлинология. Ее адепты анализируют российскую политику как схватку крупных игроков или элитных групп – "башен Кремля". Любое политическое событие можно объяснить при помощи интересов и стратегий участников схватки. На первый взгляд эта оптика весьма разумна, однако при более пристальном рассмотрении превращается в странную смесь эзотерики и телепатии. Кремлинологи постоянно делают предсказания, которые никогда не сбываются. Почему так?

Первая проблема заключается в том, что они обращаются к ненадежным способам поиска информации. Кремлинологи получают информацию двумя способами: из новостей и от "источников, близких к Кремлю". Начнем с последнего. Кремлинологу тяжело получить доступ к источнику, который обладает важной информацией. Если в демократиях элита и аналитики имеют схожий бэкграунд, то в России это не так. Кремлинологи – это обычные люди, которые отучились на политологов, пиарщиков или журналистов. Типичный представитель элиты же – это выходец из "номенклатурной" или силовой среды с радикально другой жизненной траекторией.

Максимум на что может надеяться кремлинолог – это завязать знакомство с режимным политтехнологом или экономистом. Эти люди попросту не обладают всеми данными. Например, они ничего не знали о подготовке к 24 февраля – вот никто из "экспертов по элитам" и не смог предсказать начало СВО. Но допустим, что нашему эксперту повезло и он нашел нужного человека. Зачем ему просто так делиться информацией? Гораздо более вероятно, что кремлинологу будут скармливать ложь для того, чтобы ввести в заблуждение его аудиторию или дискредитировать оппонентов.

Другой способ получения информации не лучше. Кремлинолог вглядывается в новостную повестку в поисках элитного противоборства. Однако, чтение новостей сопряжено с когнитивными искажениями. Наиболее распространенное из них – это искажение доступности. Джейсон Бреннан приводит хороший пример. В середине десятых медиа в США поняли, что людям нравится читать о похищениях и начали рассказывать о каждом таком случае. Спустя некоторое время публика была уверена, что количество похищений резко повысилось, хотя тенденция была обратной. Механизм прост – когда нам нужно оценить, как часто что-то происходит, мы обращаемся к тому, как часто мы об этом слышим. Также и с кремлинологами: их оценка того или иного феномена сильно зависит от новостной конъюнктуры – они редко обращаются к статистике.

Вторая большая проблема кремлинологии – это ее концептуализация российского режима. Кремлинологи исходят из предположения, что в России сейчас такой режим, в котором элитные группы играют важную роль. Это видно по тем сравнениям, которые используют самые умные из них. Так, Евгений Минченко говорит о "Политбюро 2.0", а Константин Гаазе сравнивает российские элиты с монаршьим двором. Как в партийных режимах, так и в монархиях элиты играют ключевую роль при принятии решений. Эти режимы также обладают высокой степенью институционализации – передача и отправление власти регулируются строгими нормами.

В современной России дела обстоят иначе. Наш режим – персоналистский. Это означает, что ключевые решения принимаются одним человеком. Степень институционализации таких режимов гораздо ниже – существование и толкование норм сильно зависит от воли властителя. Кремлинологи совершают фатальную ошибку уже на уровне своих базовых допущений. В текущем российском режиме элита – это лишь фон для центральной фигуры. Все ключевые события, связанные с этим режимом, объясняются желаниями и убеждениями этой фигуры, а не второстепенными играми башень.

Вместо всего этого кремлинологам следует обучиться социальной науке – она лишена всех описанных выше проблем. Но кремлинолог никогда этого не сделает. Во-первых, это требует интеллектуальных усилий. Вместо этого он может просто читать новости и болтать со своими знакомыми. Во-вторых, "игры башень" очень заходят людям, потому что соответсвуют их интуитивным ожиданиям от политики. Игра престолов гораздо увлекательнее осени патриарха.