Как сделать страну богаче? Позови китайцев

У экономиста Гаррета Джонса встретил интересную мысль о том, как бедные страны могут увеличить благополучие своих граждан. Джонс предлагает им пригласить в страну китайских иммигрантов и сподвигнуть их остаться на всю жизнь, например, освободив от налогов.

Как это поможет экономике?

Во-первых, китайские иммигрантские сообщества супер успешные. Много внимания уделяется образованию и предпринимательству, у китайцев также высокий уровень сбережений. Во-вторых, в странах, где Китайские мигранты представляют большинство, таких как Сингапур и Тайвань, очень высокий уровень жизни и государственного управления. В-третьих, в Китае все еще много небогатых людей, которые могли бы легко согласиться на переезд.

Даже несмотря на снижение доверия в обществе и вероятность этнических конфликтов, такая политика со временем может окупиться. Если китайцы попадут на высокие позиции в правительстве и в бизнесе, то это с высокой вероятностью приведет к экономическому росту. Со временем это также может повлиять на национальную культуру и заставить людей изменить свои экономические установки на более эффективные.

Как отмечает Джонс, "миграция создает трансплантацию культуры, делая места, куда приезжают мигранты, очень похожими на те, которые они покинули".

Ссора в Овальном кабинете – что это было?

Украинское руководство, очевидно, не хочет трамповской сделки. Что они должны были сделать, чтобы её избежать и не лишиться финансирования? Ответ прост – им надо было убедить Трампа в том, что они на самом деле готовы к сделке, а Россия – нет. На вчерашней встрече случилось обратное.

Зеленский начал пресс-конференцию с заявления, что ни на какие компромиссы он не готов, и стал показывать Трампу фотографии военнопленных. Далее в каждом ответе на вопросы журналистов он прибегал к жёсткой риторике в отношении российского руководства и давал понять, что придерживается максималистских требований. Трамп большую часть встречи был дружелюбен и несколько раз эксплицитно давал понять, что продолжит поддерживать Украину, если сделка провалится. Главным лейтмотивом его ответов было желание заключить мир.

Под конец, отвечая на вопрос, Трамп сказал, что агрессивная риторика лишь отдалит соглашение. Вице-президент Вэнс добавил, что словесные выпады Байдена в адрес России провалились как тактика. И тут Зеленский начал спорить с Вэнсом, утверждая, что Россия не будет соблюдать режим прекращения огня. Здесь важен контекст: до этого участники встречи отвечали на вопросы журналистов, и тут Зеленский вдруг начинает спор. Причём его тезис заключается в том, что переговоры с Россией бесполезны. Тут Трамп, который всё время говорил о переговорах, конечно, не выдержал, и началась перепалка, которую мы увидели в соцсетях.

Как я сказал вначале, если украинское руководство не хотело сделки, но хотело денег, оно должно было убедить Трампа в своей договороспособности. Зеленский полностью провалил эту задачу. Зачем надо было все 50 минут говорить, что не пойдёшь на компромиссы? Зачем начинать спор на пресс-конференции? Зачем отвечать на тезис, который направлен не против тебя, а против политических оппонентов тех, с кем ты ведёшь переговоры? Возможно, это некомпетентность, а возможно, просто перенапряжение.

Последствия ссоры нам только предстоит узнать.

Наследократия – почему наследство становится важнее работы?

The Economist пишет, что сегодня в странах Запада капитал все чаще передается по наследству и это формирует наследократию – общество, где финансовый успех зависит не от работы, а от происхождения. К концу 2010-х стоимость наследства составила 10% ВВП. Это значительно превышает показатели второй половины XX века и постепенно приближается к цифрам начала прошлого столетия. В 2025 наследники в богатых странах получат по наследству 6 трлн. долларов.

Почему так?

Издание выделяет 3 основных фактора:

■ Рост стоимости активов. В первую очередь это касается недвижимости: её стоимость стремительно растёт из-за ограниченного предложения, вызванного государственными регуляциями. Например, стоимость жилья, принадлежащего британцам, возросла с 1 трлн. фунтов в середине 90-х до 7 трлн. на данный момент.

■ Демографические тренды. Поколение бэби-бумеров накопило огромные активы и передаёт их наследникам. В США люди старше 65 лет владеют 50% национального богатства (82 трлн. долларов).

■ Замедление экономического роста. В последние годы экономический рост в развитых странах замедлился. Чем ниже рост ВВП, тем важнее становится переданное богатство. В странах с высокой динамикой, таких как Ирландия, роль наследства меньше, а в Германии и Италии – значительно выше.

Современная экономика всё больше напоминает страницы реалистических романов XIX века, где успех определяет не талант или трудолюбие, а удачное рождение или брак.

Что делать?

■ Налоги на наследство. В последние десятилетия во многих странах они были снижены или вовсе отменены. В The Economist считают, что справедливая налоговая политика могла бы перераспределить часть сверхкрупных состояний и снизить зависимость общества от наследственных капиталов.

■ От себя добавлю, что развитым странам также следует придерживаться политики экономического роста, важной частью которой является дерегулирование. Регуляции сдерживают рост. В условиях его замедления наследственный капитал становится важнее труда.

Принято считать, что свободный рынок – это источник несправедливости. Философ Джон Томаси в книге Free Market Fairness доказывает обратное: рынок создает экономический рост, который приводит к более честному распределению ресурсов. Пример Ирландии это подтверждает: либо мы создаём экономику, где успех строится на труде и таланте, либо превращаемся в общество, где главное — родиться в “правильной” семье.

Наджинг по-советски

В книге «Кто и как управляет регионами России» Александр Кынев описывает процедуру голосования на выборах в Советы народных депутатов следующим образом:

избиратель, голосовавший против единственного кандидата, должен был его вычеркнуть, для чего должен был идти в кабину (что позволяло легко идентифицировать голосующих против), для голосования “за” отметок не требовалось.

Этот механизм — классический пример наджа или подталкивания в поведенческой экономике. Он использует когнитивное искажение в пользу статус-кво: людям проще оставить все как есть, чем предпринимать дополнительные действия, чтобы что-то поменять.

Этот принцип лег в основу системы пенсионных накоплений «Save More Tomorrow» (SMarT), предложенной экономистами Ричардом Талером и Шломо Бернаци. В традиционной модели работник должен был самостоятельно принять решение о вступлении в программу, но большинство откладывали этот шаг. В новой системе участие стало опцией по умолчанию, а отказ требовал дополнительных действий. В результате число участников пенсионной программы значительно возросло.

По такой же модели opt-out были устроены выборы в Советы народных депутатов: поддержка кандидата не требовала когнитивных усилий, а выражение несогласия влекло за собой дискомфорт, а также потенциальные социальные последствия.

Коллеги из Шанинки приглашают принять участие в секции «Еврейские исследования и израилеведение» на международной студенческой конференции «Векторы-2025», которая пройдет в сотрудничестве с Еврейским музеем и центром толерантности. В этом году организаторы уделяют особое внимание исследованиям этничности и национализма, включая вопросы идентичности, миграции, межэтнических взаимодействий и политики.

Тематические направления:
• Израиль: история, политика, экономика и общество.
• Антисемитизм: история и современность.
• История и культура еврейских общин мира.
• История и культура еврейских общин Российской империи и СССР.
• Современные еврейские общины.
• Еврейская идентичность.
• Еврейские миграции и алии.
• Еврейская литература и текстология.
• Еврейское искусство.
• Иудаизм.
• Еврейская философия.
• Еврейские языки: лингвистические и социолингвистические исследования.

Организаторы ждут участников как в очном, так и онлайн-формате – социологов, политологов, антропологов, историков и других специалистов-энтузиастов.

Дедлайн: 5 марта.

Подробнее по ссылке.

Почему люди поддерживают авторитарные режимы?

Власть в авторитарных режимах часто некомпетентна и склонна к насилию. Это должно вызывать недовольство, однако мы часто сталкиваемся с обратным: люди, живущие при авторитарных режимах, поддерживают свою власть даже больше, чем в демократиях. Почему так происходит?

Возможно, причина в политической культуре. Одни группы попросту более склонны к "сильной руке", чем другие. Эта гипотеза особенно нравится людям в России – причем как "либералам", так и "патриотам". К сожалению (или к счастью), она так и не нашла эмпирического подтверждения. Как отмечает политолог Григорий Голосов, исследования общественного мнения обнаружили волатильность политической культуры – она сильно меняется в зависимости от внешних обстоятельств. Здесь разумно предположить обратную связь – именно политический режим влияет на культуру, а не наоборот. Голосов отмечает, что основным механизмом такого влияния является контроль за средствами массовой информации.

Монополизируя медиа, авторитарная власть фактически монополизирует и политическое предложение. В демократических странах граждане могут выбирать из множества политических сил, и это естественным образом создаёт разногласия, а также формирует институт оппозиции. В авторитарных же режимах информация подаётся в строго заданных рамках, что существенно ограничивает выбор. Однако одного контроля над медиа недостаточно для обеспечения лояльности. Люди видят коррупцию, сталкиваются с некомпетентностью власти, а иногда даже подвергаются репрессиям — и всё равно продолжают поддерживать режим.

Я думаю, что ключ к объяснению этого феномена лежит в психологии. Вместо того чтобы искать культурные особенности, стоит обратить внимание на когнитивные механизмы, присущие всем людям. В условиях авторитарного режима некоторые из них способствуют формированию лояльности:

■ Предубеждение в пользу авторитета (authority bias) – мы склонны верить и подчиняться людям, облечённым властью, даже когда их приказы нелогичны или аморальны. Эксперимент Стэнли Милгрэма ярко продемонстрировал этот механизм: испытуемые, следуя указаниям учёного в лабораторном халате, «наказывали» человека ударами тока, несмотря на его крики (на самом деле он был актёром). Большинство продолжало подчиняться, поскольку воспринимало экспериментатора как непререкаемый авторитет. В авторитарных режимах этот механизм заставляет людей оправдывать решения власти, даже если они явно несправедливы или абсурдны.

■ Внутригрупповой фаворитизм (in-group–out-group bias) – мы склонны предпочитать членов своей группы другим людям. Эксперименты Тэшфела показали, что даже случайное деление людей на группы – например, «мы любим Клее», а «они любят Кандинского» – порождает фаворитизм. В авторитарных режимах верхушка монополизирует право говорить от имени "нас" и постоянно угрожает опасными "ими". В таких условиях нелояльность властям ложно приравнивается к нелояльности своей группе или даже работе на противника.

■ Рациональное невежество – люди не склонны получать дорогостоящую информацию, если это не несет больших выгод. Политическая осведомленность является затратной: нужно читать, анализировать, искать альтернативные источники. Она также не приносит никаких выгод: повлиять на результат политического процесса невозможно даже в демократиях – что уж говорить об авторитарных режимах. Люди предпочитают не искать информацию и делегировать выработку позиции окружению и авторитетным фигурам.

Поддержка авторитарных режимов объясняется не особенностями культуры, а универсальными когнитивными механизмами, которые в условиях политической монополии играют на руку власти. Апелляция к культурным факторам показывает низкий уровень дискуссии в Восточной Европе, а иногда самый обычный расизм.

Ассимиляция – это миф?

Читаю книгу экономиста Гаретта Джонса Culture Transplant. Ее главный тезис заключается в том, что мигранты не ассимилируются полностью. Напротив, они постепенно делают страны, в которые приезжают, похожими на те, из которых уехали.

Джонс иллюстрирует свою идею на примере итальянской кухни: с одной стороны, итальянцы переняли некоторые американские пищевые привычки, но, с другой — именно они изменили кухню Америки, привнеся в нее пиццу и пасту. В каком-то смысле итальянцы сами “ассимилировали” американцев.

Автор приводит интересные исследования о том, как культурные установки мигрантов сохраняются на протяжении нескольких поколений. Возьмем социальное доверие — то есть ответ на вопрос: «Можно ли доверять большинству людей?» Средний уровень социального доверия в стране происхождения мигранта предсказывает его доверие другим людям, а также доверие его потомков вплоть до четвертого поколения. То же самое верно и для других культурных установок: мигранты передают своим детям бережливость в отношении финансов и семейные ценности.

Все эти установки очень важны для благополучия принимающих стран. Социальное доверие, например, влияет на качество политических институтов, а также на экономику, снижая транзакционные издержки. Книга Джонса показывает, что культуру мигрантов изменить крайне сложно: социализация в семье оказывает гораздо более сильное влияние, чем новая культура или любая программа по интеграции.

Если Джонс прав, то государствам следует в первую очередь принимать мигрантов с таким бэкграундом, который наилучшим образом впишется в принимающую культуру.

О критике Джонса поговорим в следующих постах.

Как штурм Белого дома привел к становлению региональных диктатур

События 1993 года сыграли ключевую роль в формировании персоналистского режима в России. Конфликт между президентом Ельциным и Съездом народных депутатов завершился силовым разгоном парламента. В ходе штурма Белого дома погибло около 130 человек. Итогом стала полная победа Ельцина и принятие новой Конституции, значительно усилившей президентскую власть.

Обычно это событие рассматривают на федеральном уровне, однако оно имело серьезные последствия и в регионах. Александр Кынев в своей книге подробно описывает, как после 1993 года усилилась личная власть губернаторов. В постсоветской России установилось равновесие между представительными органами власти (советами) и губернаторами. Однако после ликвидации Съезда и Верховного Совета Ельцин начал демонтаж региональной системы советов. Указами президента они были распущены, на смену им должны были прийти новые представительные органы, чьи полномочия и юридический статус были существенно изменены.

Ельцину необходимо было контролировать регионы и в региональной политике он сделал ставку на исполнительную власть. Хотя Съезд в 1991 году принял закон о проведении прямых выборов глав администраций, Ельцин своим указом отложил выборы и ввел практику назначений губернаторов президентом, которые согласовывались с местными советами. В 1993 году во время роспуска советов и проведения выборов в новые представительные органы губернаторы по сути превратились в единственных носителей власти. Это дало им возможность влиять на состав местных парламентов и, как следствие, на региональное законодательство.

Кынев пишет:

Создалась новая ситуация, в которой глава администрации назначается президентом страны без выборов, подотчетен ему, имеет право вето на решения законодательного органа. Это вето могло быть преодолено лишь 2/3 голосов депутатов. Возможность выражения недоверия представительным органом главе исполнительного органа с апелляцией к Президенту и в Конституционный суд отменялась. Были ограничены нормотворческие и контрольные полномочия ассамблей – ранее они не ограничивались, советы имели право обжаловать решения исполнительной власти, приостанавливать их до рассмотрения суда. Решения о бюджете и расходах законодательной властью стали приниматься только с согласия правительства. Обжалование актов исполнительной власти не предусматривалось, при этом во многих регионах допускалось совмещение постов исполнительной и законодательной власти.

После выборов 1993 года в большинстве регионов произошла сильная ребелансировка власти в пользу губернаторов. А некоторые регионы и вовсе превратились в настоящие диктатуры. Показательным примером может послужить Калмыкия. Воспользовавшись событиями, президент республики Кирсан Илюмжинов распустил все местные советы. Оппозиция оказалась полностью вытеснена из политической жизни региона, а некоторые ее представители были вынуждены покинуть республику. Администрация установила контроль над средствами массовой информации. Единственная оппозиционная газета "Советская Калмыкия сегодня" печаталась за пределами республики и ввозилась в нее тайно. Кынев также указывает, что предпринимались попытки создать культ личности Илюмжинова.

Таким образом, после штурма Белого дома движение в сторону персонализации власти было по сути воспроизведено в регионах. Это также проложило дорогу к последующей дефедерализации – отсутствие системы сдержек и противовесов сильно упростило установление контроля центра над регионами.

Рынок не противоречит социальной справедливости – объясняю на пирогах

Для большинства людей рынок и социальная справедливость воспринимаются как взаимоисключающие понятия. Я полагаю, что это не так, и далее объясню почему.

Философ Джейсон Бреннан предлагает интересный мысленный эксперимент. Представьте, что вам и ещё нескольким людям необходимо распределить между собой пирог. Ваша первая интуиция будет нарезать его на равные доли. Однако этот пирог не обычный, а магический – его размер меняется в зависимости от того, как его нарезать. Представьте, что он может увеличиться в размере, если его нарезать на неравные доли, но останется таким же, если нарезать поровну.

Здесь возникает конфликт между двумя ценностями:

1. Если вы цените равенство, то нарежете пирог на равные доли, но тогда каждый получит меньше.

2. Если вы цените благополучие, то нарежете пирог неравно, но каждый получит кусок побольше.

Этот эксперимент наглядно демонстрирует моральные дилеммы, связанные с функционированием рынка.

Рыночное неравенство доходов стимулирует людей эффективно использовать свои таланты. В результате выигрывают не только наиболее успешные, но и все общество – благодаря улучшению экономических условий и появлению новых возможностей. Например, высокооплачиваемый IT-специалист создаёт полезные технологии, повышающие качество жизни всех граждан.

Конфликт между левыми и правыми в вопросах экономики – это по сути выбор между равенством и благополучием. Правые выступают за свободный рынок, обеспечивающий каждому больший кусок, несмотря на неравенство. Для левых такой сценарий является неприемлемым. Вмешиваясь в рынок и ломая систему стимулов, они предлагают каждому одинаковые, но меньшие куски.

Здравый смысл подсказывает мне, что благополучие важнее равенства. Не стоит оценивать справедливость, сравнивая людей друг с другом – значение имеют лишь абсолютные величины. Если мы действительно заботимся о социальной справедливости и благополучии наименее преуспевающих, то не можем игнорировать рыночные механизмы.

Что общего у советской и западной академии? Любовь к Сталину

Психолог Ханс Айзенк (да-да, автор того самого теста IQ) в предисловии к своей книге о политике пишет о проблемах, с которыми столкнулся в западной академии.

Вслед за многими социальными психологами после Второй мировой войны он начал исследовать авторитарные черты личности. Немец с еврейскими корнями, перебравшийся в Англию, он пытался осмыслить собственный опыт жизни при авторитарных правителях.

Айзенк заметил, что авторитарные черты проявляются не только у правых, но и у левых политиков. Общаясь с другими психологами, он часто сравнивал Сталина с Гитлером, а коммунизм – с нацизмом. Это, однако, полностью противоречило духу времени:

«Дядя Джо» пользовался огромной популярностью у розовато-левацкой интеллигенции, которая не имела никакого желания серьезно разбираться в фактической стороне кровавого режима Сталина, приведшего к гибели около 50 млн невинных людей (цифра, конечно, неточна, но истинного числа его жертв, полагаю, мы никогда не узнаем). Это было время, когда в Великобритании победил социализм, представленный лейбористским правительством и Лондонской школой экономики, основанной супругами Вэббами, которые посетили СССР и после возвращения оттуда заявили, что они видели будущее и «оно работает». Поэтому все в ужасе отшатывались от всякого, кто осмеливался приравнивать коммунизм к фашизму! Меня избегали, и в британских научных кругах я никогда не переставал быть персоной нон-грата. Американские ученые не отличались в этом от своих британских коллег. Мои ответы на их доводы в основном пропускались мимо ушей; а в критике доминировали эмоциональные аспекты.

Удивительно, но в какой-то момент истории за критику Сталина можно было столкнуться с проблемами в академии по обе стороны железного занавеса.

Как добиться успешного прекращения огня?

Исследовательская группа Ceasefire Project проанализировала 2203 случая прекращения огня с 1989 по 2020 год. Что можно узнать из исследования?

■ 40% (882) оказались успешными: 450 закончились подписанием договора о мире, 432 продержались до итоговой даты или достижения цели.

■ 14,5% (323) были в силе в указанный период.

■ 33% (725) провалились, и боевые действия возобновились.

■ Остальные либо так и не начались (62), либо у исследователей не было достаточно данных для оценки (211).

Что способствует успеху?

Исследователи выделяют три ключевых фактора:

■ Политический процесс, направленный на устранение причин конфликта.

■ Международный мониторинг. В 80% случаев без внешнего контроля боевые действия возобновлялись в течение года.

■ Первые 100 дней. Если перемирие продержалось этот срок, его шансы на успех значительно возрастают.

Исследование показывает, что прекращение огня часто бывает успешным, а иногда позволяет достигнуть мирного соглашения. Однако, для того, чтобы это произошло, нужен политический процесс, направленный на устранение изначальных разногласий.

Источник

Мир откладывается?

Некоторое время назад я написал текст, в котором приводил аргументы в пользу того, что Трампу не удастся закончить российско-украинский конфликт в ближайшее время. Я утверждал, что цели российского и украинского руководства фундаментально противоположны, а у Трампа недостаточно рычагов, чтобы принудить стороны заключить мирный договор.

Перспективы урегулирования по-прежнему туманны, и теперь я хочу добавить еще одно соображение, которого не было в моем первоначальном анализе. Для этого мне понадобится сделать экскурс в современную теорию военных конфликтов. Почему они начинаются?

Большинство теорий военных конфликтов пытается найти актора или группу акторов, которым конфликт выгоден: элиты, диктаторы, капиталисты и так далее. Безусловно, установки людей, принимающих решения, необходимы для объяснения. Однако они не являются достаточными. Конфликт интересов и ценностей — неизбежный компонент международных отношений, но при этом государства не находятся в состоянии перманентного военного противостояния.

В своей книге The Causes of War историк Джеффри Блейни доказывает, что полноценная теория военных конфликтов должна учитывать не только цели, но и средства. Когда лидеры одного государства намереваются атаковать другое, им важно понимать, получится ли у них победить. Для принятия решения важны такие факторы, как военная мощь обоих государств, потенциальная реакция других стран, внутренняя сплоченность, состояние экономики и личные качества руководителей. Только если лидер оценивает свои шансы на победу как высокие, он решается отдать приказ о начале боевых действий.

Теория Блейни также позволяет объяснить, как стороны приходят к миру. В ходе противостояния они постоянно обновляют информацию о возможностях друг друга. Мирное соглашение возможно только тогда, когда обе стороны осознают, что дальнейшие боевые действия не принесут им дополнительных выгод.

Я думаю, что российско-украинскому конфликту еще очень далеко до этой точки. Обе стороны предпочитают продолжение боевых действий компромиссному миру. Каждая из них считает, что в долгосрочной перспективе у нее хватит возможностей, чтобы победить или, как минимум, добиться более выгодных условий на будущих переговорах.

Это особенно видно на примере российской стороны. Учитывая собственное военное и экономическое преимущество, а также раскол среди западных союзников Украины, российское руководство уверено, что сможет одержать победу.

Надежда на скорый мир — не более чем wishful thinking.

Эффект прохожего или почему вам могут не помочь в беде

В 1964 году в Нью-Йорке произошло жестокое убийство Китти Дженовезе. Издание The New York Times выпустило статью, в которой утверждалось, что 37 человек видели или слышали процесс убийства, однако никто так и не вмешался. Позже выяснилось, что это утверждение было преувеличением, но публикация породила целую волну интересных исследований.

Прочитав статью, социальные психологи Бибб Латане и Джон Дарли провели серию экспериментов, которые выявили так называемый «эффект прохожего» – люди менее склонны помогать другому человеку в беде, если рядом находятся другие люди. Их выводы впоследствии были подтверждены множеством исследований, демонстрирующих, как социальное окружение влияет на готовность человека прийти на помощь.

Хорошей иллюстрацией эффекта может послужить эксперимент Латане и Джудит Роден. Испытуемым сообщили, что они будут участвовать в исследовании игр. По прибытии в лабораторию каждого участника встречала дружелюбная ассистентка, которая провожала его в отдельную комнату и просила заполнить анкету. Затем она уходила в соседний кабинет, откуда доносились звуки открывающихся ящиков. Спустя некоторое время испытуемый слышал, как ассистентка забирается на стул, затем раздавался громкий звук падения, а после – крики:

Боже мой, моя нога… Я… не могу ею пошевелить. О… моя лодыжка! . . . Я… не могу снять эту… штуку… с себя!

Участников поделили на две категории. Первые были одни. Вторые находились в комнате с другим человеком, который казался им участником исследования, а на самом деле был подставным лицом. Этот «участник» оставался равнодушным к происходящему, никак не реагировал на крики женщины и продолжал заполнять анкету.

Результат эксперимента был следующим: когда испытуемые находились в комнате в одиночестве, 70% из них вставали и шли на помощь женщине. Однако в присутствии другого человека, который никак не реагировал на происходящее, на помощь решились лишь 7%.

Как объяснить эффект прохожего?

Латане и Дарли предположили, что ключевым фактором является диффузия ответственности: если рядом есть другие люди, человек думает, что кто-то другой возьмёт на себя ответственность и придет на помощь. Кроме того, значительную роль играет конформизм: если окружающие не реагируют, человек боится показаться глупым и предпочитает не вмешиваться.

Коллега написал пост, в котором утверждает, что либеральное государство несовместимо с национализмом меньшинств.

Мне кажется, здесь важно не путать два значения национализма:

1. установка членов нации, выражающаяся в заботе о своей национальной идентичности;

2. действия членов нации, направленные на достижение (или сохранение) самоопределения.

Либеральное государство, если оно не федерация, а национальное государство, не может предоставить меньшинству как группе право на самоопределение, то есть право образовать на своей территории новую политическую единицу. Это означало бы уступку суверенитета над определенной территорией.

При этом оно может обеспечить людям с разными национальными идентичностями возможность проживать на своей территории, не подвергаться дискриминации и пользоваться частью прав, доступных остальным гражданам.

Таким образом, либеральное национальное государство несовместимо с национализмом меньшинств во втором смысле, но не в первом.

На графике снижение неравенства в Бразилии. Хорошо бы авторы такие графики сопровождали еще динамикой богатства в стране. А то снижение неравенства — дело, конечно, хорошее. Но этой информации недостаточно. Хотелось бы знать: это потому, что все стали богатые или потому, что все стали бедные. Неравенство в богатстве может быть плохим, но все таки лучше когда в стране есть хотя бы кто-то богатый (а кто-то бедный), чем когда все уравнены в бедности.

Хорошее дополнение к моему недавнему посту.

Непреднамеренные последствия – Михаил Горбачёв и распад СССР

Сорок лет назад, 11 марта 1985 года, Михаил Горбачёв стал генеральным секретарём ЦК КПСС. В российском обществе существуют две противоположные точки зрения о том, как его правление связано с распадом Советского Союза:

1. Действия Горбачёва привели к распаду СССР. Он сделал это намеренно из плохих побуждений.

2. СССР распался независимо от действий Горбачёва.

Я считаю, что обе точки зрения являются ошибочными, и далее объясню почему.

Основная проблема первой заключается в неверном понимании мотивов Горбачёва. Он не был ставленником Запада и не желал своей стране зла. Горбачёв был наивным идеалистом, стремившимся реформировать советскую систему. Как отмечает историк Владислав Зубок в книге Коллапс, он принадлежал к особой прослойке советской элиты — региональной коммунистической интеллигенции. В отличие от московских циников, эти люди ещё не успели разочароваться в Марксе и Ленине. Читая последнего и наблюдая за советской системой, Горбачёв пришёл к выводу, что она нуждается в преобразованиях. Он не стремился к демонтажу СССР, а лишь хотел создать “социализм с человеческим лицом”.

Вторая точка зрения полностью игнорирует связь Горбачёва с событиями 1991 года. Зубок показывает, что именно горбачёвские экономические реформы привели экономику к катастрофическому состоянию. Введя институт кооперативов, Горбачёв позволил конвертировать безналичные деньги, использовавшиеся для расчётов между государственными предприятиями, в наличность. Это привело к разграблению государственного имущества и феноменальному росту инфляции. У Горбачёва было множество возможностей исправить ситуацию, наилучшей из которых был переход к рынку. Однако, будучи убеждённым социалистом, он отвергал эти решения и продолжал забалтывать советских граждан и партийную элиту.

Не менее фатальными для СССР оказались политические реформы Горбачёва. В советской системе высшая власть принадлежала КПСС. Формально главным органом был Верховный Совет, но на деле он лишь утверждал решения Политбюро партии. Горбачёв решил изменить эту структуру, передав часть власти новому выборному органу — Съезду народных депутатов. Параллельно также создавались региональные съезды.

Этот шаг подорвал монополию КПСС и породил двоевластие: партийные структуры утратили контроль над управлением страной. В союзных республиках съезды быстро стали центрами национального движения, требовавшими большей автономии, а затем и независимости. В РСФСР, у которой до реформ фактически не было собственных органов власти, Съезд народных депутатов стал политической ареной для Бориса Ельцина, который использовал его для укрепления своей власти. В 1990 году Верховный Совет РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете России, провозгласив приоритет российских законов над союзными. Это подорвало легитимность союзных институтов и сделало возможным окончательный демонтаж СССР в 1991 году.

Советскую систему погубила не злая воля, а сочетание идеализма и некомпетентности. Экономические реформы Горбачёва подорвали плановую систему, не обеспечив при этом условий для стабильного перехода к рынку, а политические реформы привели к ослаблению союзного центра и росту сепаратизма. В конечном счёте, Горбачёв стремился обновить СССР, но его действия привели к противоположному результату. Таким образом, ни утверждение о его злонамеренности, ни идея о неизбежности распада без его участия не выдерживают критики. Советский Союз не был обречён, но именно действия Горбачёва и их непреднамеренные последствия сделали его распад реальностью.

Ельцин — популист?

В первой части документального сериала о 90-х Непрошедшее время Владимир Познер утверждает, что Ельцин — популист.

Так ли это?

Суммируя научную литературу по теме, политолог Шэри Берман дает популизму следующее определение:

Популизм, особенно его правый вариант, представляет собой политическое движение или партию, акцентирующую манихейское мировоззрение «мы против них», где «мы» обозначает «народ», часто определяемый в этнических или коммунальных терминах и воспринимаемый как вовлеченный в игру с нулевой суммой против «них» — либеральных элит, истеблишмента, а также меньшинств и/или иммигрантов.

Я думаю, что это определение популизма очень хорошо отражает то, кем был Ельцин.

Будучи частью советского истеблишмента, он пошел против него, обратившись к массам. Речь Ельцина на Пленуме с критикой Горбачева определенно была рассчитана на распространение через самиздат. Публичным жестом, направленным против элит, стало и его заявление о выходе из Коммунистической партии на Съезде КПСС. Каждое появление Ельцина — будь то поездка в автобусе или визит в поликлинику — проходило в сопровождении телевизионной камеры.

Но самое важное здесь — не само обращение к массам. Это делают все политики. Популизм Ельцина проявлялся в том, что он воспринимал схватку с остальной элитой как игру с нулевой суммой. Либо «мы» — российский народ, либо «они» — старая советская элита. Если они выигрывают, то мы проигрываем. Эта логика противоположна логике демократии. Демократия — это не игра с нулевой суммой, а кооперативная игра. Элиты заключают между собой пакт: каждая элитная группа получает шанс в какой-то момент прийти к власти по результатам выборов.

Все конфликты 90-х разрешились по принципу игры с нулевой суммой. Однако сами эти конфликты не обязательно были таковыми. У элит было пространство для переговоров. В терминах теории игр 90-е можно скорее считать игрой со смешанными мотивами: элитные группы могли либо заключить соглашение и перейти к демократии, либо одна из них могла уничтожить всех остальных. Последний вариант стал возможен благодаря Ельцину. Вместо того чтобы согласовать со Съездом народных депутатов новый проект Конституции и провести перевыборы, он в 1993 году предпочел уничтожить своих противников силой.

Ельцин — это не демократический политик, а худший пример популизма, который в итоге привел к установлению режима персональной власти.

Демократы хотят, чтобы их партия стала более умеренной

Согласно недавнему исследованию Gallup, 45% демократов предпочли бы, чтобы их партия стала более умеренной. Это на 11 процентных пунктов больше по сравнению с 2021 годом. В то же время, 29% хотят, чтобы партия стала более либеральной, а 22% предпочли бы сохранить текущий идеологический курс. Среди республиканцев ситуация обратная – большая часть опрошенных (43%) поддерживают сохранение текущего консервативного куса.

Запрос на умеренность виден и среди демократической элиты. Один из самых известных демократических интеллектуалов Мэттью Иглесиас написал статью с названием Манифест демократов здравого смысла. Он подчеркивает необходимость создания более широкой коалиции, где крайне левые не будут доминировать.

Иглесиас предлагает несколько принципов для обновленной партии, куда входит сочетание экономического роста с социальной защитой, приоритет общественного порядка, признание реальности климатических изменений без радикальных мер и признание того, что пол не является социальным конструктом.

Главный вопрос заключается в том, готово ли к изменениям руководство партии и демократические активисты. В социальных сетях Иглесиаса уже много раз назвали фашистом и даже угрожали убийством.

Советский Союз как азартная игра

Политолог Дэниэл Трейсман в своей книге сравнивает работу в советской системе с рискованной игрой в покер:

Работа в этой системе напоминала сложную игру в покер с высокими ставками, в которой одному игроку все время приходилось угадывать, какие карты находятся на руках у других игроков и как каждый из них будет играть. Неправильно угадав, можно было попасть в тюрьму, в психиатрическое отделение или, в лучшем случае, отправиться на неперспективную работу в какую-нибудь глухую провинцию.

Непредсказуемость такого рода проявлялась во всех сферах жизни, в том числе в журналистике. Трейсман приводит в пример реальную историю журналиста, которому поручили расследовать незаконную торговлю сувенирами капитаном китобойного судна. Перед ним возникла развилка. С одной стороны, он мог выполнить поручение и опубликовать разоблачительную статью. С другой — если статья будет опубликована, то у него могут быть проблемы, ведь у капитана могли быть высокопоставленные покровители.

В итоге после публикации статьи у журналиста действительно были проблемы. Подарки от капитана получали многие члены советского руководства, вплоть до Брежнева. Но журналисту повезло. Когда скандал дошел до генсека, тот все-таки предпочел пожертвовать предприимчивым капитаном. Однако отнюдь не все были столь удачливы — для миллионов людей ошибка в “игре” заканчивалась репрессиями, ссылками и разрушенными жизнями.

Я думаю, что один из главных критериев хорошей политической системы — это предсказуемость. Есть определенные юридические и социальные нормы, и тебе заранее известно, что будет в случае их нарушения. В авторитарных системах все иначе. Формальные законы существуют, но реальная власть строится на неофициальных связях и личных договоренностях. Не угадал, кто с кем связан и какие у кого интересы, — окажешься в серьезной беде.

Большевики были неореакционерами?

В американской политике все чаще говорят о неореакции — правой идеологии, которую придумал американский блогер Кертис Ярвин. Ей увлекаются некоторые консерваторы, а либералы часто используют её для объяснения политики Трампа.

Что это за идеология и что с ней не так?

Основной мишенью Ярвина являются современные демократии. Он критикует их за неэффективность и дрейф в сторону социализма. Избиратель всегда глуп, а политик всегда продажен. Взамен Ярвин предлагает вернуться в старые добрые времена и учредить монархию. Однако это будет не монархия старого типа, а обновленный режим, устроенный по принципу современной капиталистической фирмы. У государства-корпорации есть совет директоров в виде крупных собственников, который избирает директора-монарха, принимающего ключевые решения.

Предложение превратить государство в корпорацию отнюдь не ново в политической мысли. Интересно, что оно исходило от людей с казалось бы противоположными неореакции взглядами — большевиков. Рыночнику и противнику прогресса Ярвину такое соседство вряд ли понравилось бы. Чем капиталистическая фирма могла привлечь коммунистов?

Ответ лежит на поверхности — большевикам нравилось авторитарное, иерархическое устройство фирмы. Как показывает философ Джеральд Гаус, есть большая разница между логикой рынка и логикой корпорации. Разделение труда на рынке основано на сделках между производителями и потребителями. Доходы первых зависят от их способности удовлетворять потребности последних. В корпорации ситуация абсолютно иная: разделение труда завязано на директора, который ставит задачи, распределяет обязанности и координирует действия.

Гаус пишет, что ценности фирмы противоположны ценностям рыночных игроков:

если в последнем случае главную роль играют самостоятельность, контракты и удовлетворение спроса на основе выгоды, то в первом акцент делается на подчинении лидеру, коллективной работе (под руководством начальника), постановке задач «сверху вниз» и вознаграждении в соответствии с представлением начальника о ценности работника для фирмы.

Больше всего в капиталистической фирме советским марксистам нравилось управление сверху вниз. Так же, как директор планирует производство в одной фирме, они собирались планировать производство целой страны. В капитализме они ненавидели лишь "хаос" рынка, а не иерархичную корпорацию. Именно она должна была заменить собой всё государство. В "Азбуке коммунизма" Бухарин и Преображенский писали:

Если все фабрики, заводы, всё сельское хозяйство — одна громадная артель, понятно, что здесь должно быть всё рассчитано: как распределить рабочие руки между разными отраслями промышленности, какие продукты и сколько их нужно произвести, как и куда направить технические силы и так далее — всё это нужно заранее, хотя бы приблизительно, рассчитать и сообразно с этим действовать… Без общего плана и общего руководства, без точного учёта и подсчёта никакой организации нет. В коммунистическом строе такой план есть.

Как и большевики, неореакционеры предпочитают власть "эффективного менеджера" свободе, конкуренции и спонтанному порядку. Они пытаются продать нам схожий с советским корпоративный авторитаризм, только в правой обёртке — с чуть большей долей рынка и монархической эстетикой. Монарх вместо генсека, совет собственников вместо политбюро.

Большевики, кстати, тоже не любили соборы.