В попытках проследить причины собственной раздражительности, пытаясь вычленить историю формирования у меня огромной зависимости от существования рядом сообщества, обнаружилось следующее:

• Люди и место моего рождения повлияли на моё восприятие сообщества как неотъемлемой части каждого дня. Все мы были «откуда-то», в семьях каждого были мигранты, приехавшие за другой жизнью. С одной стороны, это будто бы какая-то желаемая утопия, но в то же время повышает степень вероятности непонимания, как функционируют сообщества и люди внутри них за пределами твоего пространства жизни. Дома же я всегда понимала, что ведение мира — это то, в чем заинтересованы все. За пределами — люди чаще всего оказывались функциональным ресурсом друг для друга.

• Исключение или видимые границы между тобой и людьми со временем обостряются и захватывают настолько, что терпение собственное начинает крошиться, превращаясь в мелкую пыль.

• Проактивная позиция не находит поддержки, потому что рассматривается исключительно как ресурс. Так ты лишаешься одного за другим — людей, контактов, чувственной и эмоциональной связи, радости делить общее. Вложив в отношения и коммуникацию так много собственных сил и чувств, остаешься снова и снова опустошенным.

• Так начинает черстветь твое сердце, а норма сосуществования с другими, формировавшаяся в процессе первичной социализации, рушиться под давлением опыта за пределами твоего естественного сообщества. Глупая и юная, я хотела социализироваться и быть деятельной частью других. В конечном счете, я жестко обожглась, теряя себя снова и снова.

• Так многими идеализируемое и восхваляемое состояние крепкого сообщества разных людей, пытающихся делать свою жизнь и других людей ярче, лучше и наполненной, может воспитать того, кто всякий раз подменяет собственную жизнь какой-то общественной чушью. Интерес общественный всегда теперь выше личного. Да, мы все социальные животные, но такая аберрация может стать причиной разрушения опоры в себе, а достигая пика растворенности в чем бы то ни было — я срываюсь и потом ночами горько и истошно вою в подушку.

Мне не хочется этот текст делать сентиментальным или чем-то, что является декларацией уязвимости для того, чтобы потребовать чьей-то поддержки. Позавчера ночью я отозвалась на помощь незнакомому человеку, чтобы просто он не был один во время тревоги. Я не обязана была, но понимала, что по-другому не могу и не умею. Вчера в этом канале я опубликовала гневливое сообщение по поводу высказывания одной интеллектуалки. Решила его удалить, потому что напоминать себе же самой о том, что за философией некоторые могут не видеть конкретное бытие тех, кто старается как умеет преодолевать стены, означает вынимать почву из-под собственных ног. Но тебе обязательно напомнят, что ты — «другой»: спасибо, что помог в силу своих возможностей, отозвался, посочувствовал, потратил силы, время и эмпатию, но что-то все-таки «слишком», все-таки не забывай свое место и не подрывай логику осаженной крепости.

Я сдаюсь. Сегодня ночью я выплакала все глаза от боли, обиды и желания избавиться от этих вспыльчивости, открытости и эмоциональной расточительности. Жить без необходимости в признании. Как человек после общества.

К слову, в Эгалитé в силу обстоятельств нас осталось двое. И я хочу попробовать делать и дальше его вместе с Сашей вдвоем и с читателями, не формируя ближнего круга «редакции».

Поучиться жить без сообщества рядом, чтобы вернуть себе веру в то, что моя жизнь тоже имеет значение. Вернуть себе голос и чувство, что ты не выкрадываешь всякий раз право на точку зрения.

Верно ли, что между христианством и гуманизмом есть неразрешимый конфликт?

Не «неразрешимый», а cкорее, «нередуцируемый».

Неразрешимый конфликт означал бы логическое противоречие (x И не-x). Но тезис «страдание — плохо» гуманист делит с христианином; различается ранг и перспектива: там — горизонтальное устранение симптома, здесь — вертикальное обращение к первопричине («грех», «падение» и т. д.). Одна матрица не сводится к другой.

Этот конфликт — напряжение, которое нужно выдерживать. Гуманизм без эсхатологии делается прагматизмом, а христианство без гуманистической чувствительности — жестокой карикатурой. Их задача — удерживать друг друга от крайностей.

Существует очень небольшая и медийно почти невидимая часть православного клира, которая вполне разделяет принципы либерально-демократического гуманизма, правда, она под реальными гонениями (нашего священника лишили сана и вынудили уехать из страны за антивоенную позицию).

Зайдём с другой стороны.

Мы живём в реальности, в которой одна сторона уже получила институциональную власть и использует её, чтобы подрезать свободу тем, кто на их ценностную систему не подписывался. Кто-то имеет возможность превращать мировоззрение в тотальный норматив, а кто-то вынужден оставаться «носителем мнения».

Хабермас называет такую ситуацию «постсекулярной»: религиозные голоса присутствуют в публичном пространстве, но, чтобы получить законодательную легитимность, обязаны перевести свои доводы на язык, доступный всем участникам. Когда перевод не происходит — возникает то, что ощущается как одностороннее наступление. Дисбаланс определяется не количеством верующих, а фактом институционального контроля над нормотворчеством.

Да, либеральному проекту условно пятьсот лет, а христианству две тысячи. Однако либерализм родился внутри христианской (и частично иудейской) матрицы: равное достоинство личности, ценность совести, идея раздельности кесаря и Бога — всё это сначала проговорили именно богословы (Фома Аквинский и др.). Если угодно, гуманизм — это дистиллят определённых христианских интуиций, очищенный от метафизического замыкания на фигуре Христа.

Важно помнить генеалогию, потому что либеральная горизонталь наследует у христианства эксплицитный запрет абсолютизировать какую-то конечную («земную») ценность (нация, класс, раса). Поэтому, когда сегодня религиозные движения используют государство, чтобы дисциплинировать тела и желания, они уже действуют против собственных истоков (подменяют свободу принуждением). Это то, что в Евангелии называется «непрощаемым грехом против Духа Святаго».

Гуманизм работает, пока он может институционально ограничивать возможность любой метафизики (в том числе, кстати, светской) превращаться в тоталитарную. В РФ не работает. Вероятно, баланс, о котором я мечтаю, — это не нейтральная точка, а процедура. В либеральных демократиях она кристаллизована в двух принципах:

а) Public Reason: законы можно обосновывать только тем, что потенциально устроит всех, кто под эти законы подпадёт.

б) Harm Principle: ограничение свободы оправдано лишь для предотвращения конкретного вреда другому, а не ради т. н. «спасения души», «коллективной нравственности» и прочих «традиционных ценностей».

Если религиозная норма претендует стать законом, но не проходит через эти два фильтра, она остаётся частным «правилом клуба». Проблема не в том, что гуманизм теряет позиции, а в том, что в некоторых странах фильтры ослаблены или вообще демонтированы.

В России-2025 никакой «симфонии» гуманистической горизонтали и православной вертикали больше не звучит — оркестр давно реквизирован властью, а Патриархат играет строго по партитуре кесаря. В этих условиях говорить о балансе — всё равно что искать равновесие между палачом и казнимым. Православные диссиденты-гуманисты существуют, но их выдавливают.

Что делать, не знаю. Горизонталь гуманизма — в подполье. Баланс возможен лишь там, где существует процедура (независимый суд, свободные медиа, выборы).

Чей биф выберишь ты?

ааааааааааааааааааааа

Уральский рэп-дуэт АК-47 перезаписал дебютный альбом Berezovskiy без мата, слова «нигга», упоминаний наркотиков и способов их употребления

На это обратил внимание автор издания The Flow Кирилл Бусаренко.

«Вместо "Я люблю драгс сортов особо прущих" теперь звучит "Я люблю бакс, но рубль наш покруче", например. Но мой любимый момент выглядит так — теперь вместо легендарного "Хули мусора, хули мусора, хули" на альбоме звучит "Хули мы с Урала, хули мы с Урала, хули"», — отметил журналист.

Так, например, в песне «Але, это Пакистан» строчки «Вдруг посыпались звонки за килограмм движухи /
Курьеры тоже курят немного дури» звучат так:

Вдруг посыпались звонки за килограмм шавухи,
Курьеры тоже тупят во время бури.

На треке «А вот так-то» также под цензуру попало слово «нигга», а вместо строчки «Я косяк колочу быстрее швеи» Витя АК теперь говорит: «Я строчки строчу быстрее швеи», заметила «Медиазона».

На зарубежных аудиоплатформах второй альбом дуэта «МегаPolice» пока остается без цензуры.

Российские рэперы начали цензурировать свои записи из-за нового закона о пропаганде наркотиков в интернете, который вступит в силу 1 сентября.

«Коммерсант» пишет, что музыкальные лейблы просят музыкантов присылать новые версии произведений, где подобная информация будет исключена или заглушена.

В начале августа «Яндекс.Музыка» по требованию Роскомнадзора заблокировала трек «Тем кто с нами» АК-47, Гуфа и Ноггано

ещё когда мы жили в париже, мы начали писать книжку-лабиринт с рецептами м деконструкцией истории русской кухни.

Любопытное мнение о популярности русской кухни высказал Андрей Шмаков. Как вы понимаете, упрекнуть шеф-повара Метрополя, получившего еще недавно звезду Мишлена в незнании предмета трудно. Однако, продвижение русской кухни для него вопрос неочевидный.

— А кто вообще сейчас ходит в русские рестораны? Для кого их открывают?

— Люди, которые привыкли есть русскую кухню, это аудитория 40+. Вряд ли ты заставишь 25-летнего парня или девочку съесть холодец с хреном, да? Не знаю, что должно произойти с этими ребятами. А для более старшей аудитории нужен классический русский ресторан.

Я заметил в Savva, что гости не хотят, чтобы с русской кухней играли. Если они хотят рыбную солянку, то это должна быть рыбная солянка, а не крем-суп, похожий на рыбную солянку. Они хотят пожарскую котлету, но не твист на эту котлету.

И я не могу понять, что будет дальше с русской кухней. Будет ли она развиваться в авторскую? Потому что, если откроется очень много классических русских ресторанов, то для кого они будут работать? Сколько раз в неделю вы готовы есть борщ? Молодежи это неинтересно совершенно.

Добавлю уже от себя. Увы, русская кухня попала в последнее десятилетие в ловушку этакого национал-патриотизма. Ведь так легко было говорить, что раз ты русский, то должен есть русскую еду. Это казалось неубиваемым аргументом. И постепенно любовь к отечески кулебякам в массовом сознании превратилась в непременный атрибут образцового казенного патриота.

Но вот сменилось поколение. Пришла молодежь, для которой эта дилемма вообще не существует, она для нее в давно прошедшем времени. Примерно как устав ВЛКСМ для юношей и девушек из какого-нибудь 1987 года. Да-да, я тоже помню как лекторы нахваливали нам тогда социалистический интернационализм, коллективизм, любовь к партии и Ленину. Примерно, как сегодня к исконно русскому киселю и щам с кислой капустой. До открытия Макдональдса в Москве тогда оставалось три года.

Звездочка Ренаты или эдак они скоро и любовные письма будут писать друг другу с иноагентской маркировкой.

такая радикальная практика как быть ласковыми