Среди одноклассников она заметила меня по одной причине – моим идолом был Джон Леннон. Она вычислила это по тетрадке, исписанной с тыльной стороны текстами его песен. И кое-где подправила красной ручкой мой английский (я ведь записывал на слух). Тогда-то я с удивлением понял, что передо мной не просто “училка”, а единомышленник. Человек, подобно мне, ведущий параллельную жизнь в музыке. И хотя формально мы принадлежали к разным лагерям, по главному вопросу – любви к рок-н-роллу в “неритмичной стране” – разногласий у нас не было.


#российскаялитература #современнаяпроза #ГлебШульпяков #СССР #читати

Вы там в ролике про Наполеона искали какие-то аллюзии. Не будем о том, стоит ли их там искать. Поговорим про книгу Владимира Войновича “Москва-2042”.

Книга, по словам того же Войновича, писалась, как пародия на Солженицына. Там описан такой православный монархист, который живёт в США, пишет про ГУЛАГ, а потом возвращается в СССР, свергает коммунистов и начинает строить православие-самодержавие-народность и прочие скрепы при помощи виселиц и пулемётов.

Так вот. Войнович рассказывает, что “Москва-2042” была запрещена… в Иране. Просто потому, что фабула романа-антиутопии напомнила кому-то историю аятоллы Хомейни, который тоже долго жил на Западе (в Париже), а потом вернулся в Иран, и начал там строить Исламскую республику.

В общем, смыслы, как и красота, в глазах смотрящего.

– Мы с вами только что говорили о положительных героях, о великих писателях. Сегодня я расскажу вам и про литературных отщепенцев. Вы уже взрослые, должны это знать. Махровый антисоветчик Солженицын опубликовал на Западе очередной свой пасквиль на нашу советскую действительность. Под названием… (пауза) “Раковый корпус”. (Пауза.)

Когда Лид Сергевна волновалась или выходила из себя, она слегка приседала, одновременно беря себя за локти.

Она вещала вдохновенно, краснея, дрожа грудью, прохаживаясь между рядами и возбужденно приседая, словно собираясь помочиться на коричневый дощатый пол. Голос ее звенел.

Дома я расспросил родителей о Солженицыне. Переглянувшись, они, прилежные читатели “Москвы” и “Нового мира”, сказали, что он пишет очень мрачно, потому что “крайне озлоблен на советскую власть”. В ту пору родителей интересовал Солоухин.

Не добившись ничего вразумительного, я заснул, повторяя, как заклинание: “Антисоветчина… многоэтажный мат… рак… секс”.


#российскаялитература #современнаяпроза #ВладимирСорокин #читати #СССР

Было время, когда книги росли на стенах, столбах и заборах. С ними боролись. Но "голос правды не заткнёт репродуктор!" Книги появлялись и росли. Их читали. Это были книги-грибы. Великое Грибнокнижие. Особо продвинутые граждане создавали целые библиотеки книг-грибов. Глуповатая молодёжь их сушила, толкла и молола. Потом это пыталась есть, курить или толкать раствор по вене. Но не торкало...
#книжное

Ну а значит — не могут без змей

Зашуганный учитель химии, живущий в южной провинции огромной страны, от острой нужды в деньгах принимается варить наркотики, постепенно становясь базисом огромного преступного синдиката. Знакомый сюжет? Конечно. Какой моральный человек не знает и не любит Стругацких.
Breaking Bad считается одним из лучших сериалов всех времен и народов, и вполне справедливо. Несправедливо, что почти никто не знает о том, что от похожего фабульного запева отталкивался сценарий двухсерийного детектива «Берегись! Змеи!», снятого Загидом Сабитовым на «Узбекфильме» в 1979 году. Впрочем, до последнего времени узнать об этом шансов почти и не было. По настоянию киностудии автор сценария был вынужден изменить суть преступного бизнеса, творящегося в развалинах древней крепости. В интересах поддержания социалистической нравственности талантливый химик спешно переквалифицировался из производителя героина в фальшивомонетчики.
(См. Комментарий 1)
Единоличным автором сценария в титрах и во всех справочниках значится Андрей Тарковский. Это неправда. Сценарий «Берегись! Змеи! (Милицейская хроника)» писал и переделывал Аркадий Стругацкий, без помощи Тарковского, брата-соавтора и кого бы то ни было. А Тарковский просто забрал половину гонорара (на самом деле большую часть, поскольку он значился еще и художественным руководителем проекта).
(См. Комментарий 2)
Знаменитые фантасты к тому времени смирились с тем, что новые их книги если и будут выходить, то в виде исключения, а на гонорары от журнальных публикаций, переизданий и переводов не проживешь — потому подрабатывали как могли, особые надежды возлагая, что логично, на кино. Там долго не срасталось, но к концу 70-х усилия начали давать плоды: практически одновременно запустились экранизации «Отеля «У погибшего альпиниста»» и «Пикника на обочине».
К первому проекту писатели относились прохладно, зато сотрудничеством с Тарковским страшно гордились («Нам посчастливилось работать с гением») и с радостью отстегивали ему треть гонорара в рамках джентльменской договоренности о том, что режиссер будет третьим, подпольным соавтором сценария будущего «Сталкера». От официального оформления Тарковский уклонился, чтобы сэкономить на алиментах. Впрочем, его соавторство сводилось в основном к требованию переписать уже принятый вариант сценария, и второй, и третий, и так, по разным оценкам, от шести до восемнадцати раз. Высказав пожелание, Тарковский уезжал на дачу или в загранвояж и появлялся, только чтобы забрать у Аркадия Стругацкого (тот, напомню, жил в Москве, Борис – в Ленинграде) деньги, изучить новый вариант сценария и высказать новые пожелания, противоположные предыдущим.
Работа над «Берегись! Змеи!» строилась по зеркальной схеме: Тарковский гарантировал, что пробьет съемки своим громким именем, забрав за это половину гонорара.
Схема сработала: сценарий был довольно быстро принят, фильм снят и прокатан с неплохим результатом: 42-е место по итогам 1980 года, 13,5 млн зрителей (чуть больше «Сибириады» и «Пограничного пса Алого», чуть меньше некоторого «Ипподрома» и «Поздних свиданий»). Для сравнения: у самого кассового фильма 2024 года «Холоп 2» меньше 10 млн зрителей. Еще для сравнения: вышедший в том же 1980 году «Сталкер» посмотрели 4,4 млн человек (но там прокат был предельно узким и зарезанным, четыре копии на Москву и еще 195 на весь Союз), зато годом раньше на «Отель «У погибшего альпиниста»» сходили 17,5 млн. Олимпийский год, кстати, был не очень релевантным для статистики: бокс-офис возглавили рекордные для всех советских времен «Пираты ХХ века» (87,6 млн).
«Змеи» получились крепким, но вполне рядовым детективом, примечательным разве что экзотичностью сеттинга да участием юного Джаника Файзиева. Сценарий при этом был хорош. Это умело закрученный и на удивление нетривиальный детектив, который даже сейчас читается легко и с интересом (в отличие, к сожалению, от некоторых текстов, писавшихся Стругацкими для кино — особенно от финальных версий этих текстов).
(См. Комментарий 3)

Отдельные заусенцы, конечно присутствуют (жемчужиной можно считать гравировку на наручных часах, выполненную на поле боя в 1944 году и состоящую, натурально, из 26 слов), но для нередактированного и технического, по сути, текста, адресованного очень узкому кругу читателей, их удивительно немного.
Тарковский, как обычно, остался недоволен, особенно материальной стороной вопроса.
(См. Комментарий 4-7)
Моральной, впрочем, тоже («Одно только ругательное письмо пришло: ругают бездарный сценарий «Берегись змей». А что я могу? Не скажешь же: «Это писал не я, а Стругацкий по его просьбе, для денег. А фамилия моя для быстрой проходимости»).
Это не помешало Тарковскому через полтора месяца, в декабре 1980 года, напасть на Стругацкого с требованием срочно, за пару месяцев, написать сценарий «про писателя со смертельным диагнозом». Аркадий настаивал на участии Бориса, но того срубил инфаркт. Аркадий Стругацкий согласился писать сценарий в одиночку.
Вводные, как всегда, менялись на ходу: Тарковский выдавал все новые идеи и одобрял предложенные Стругацким мотивы «Жука в муравейнике» и ненаписанных еще «Хромой судьбы» и «Дьявола среди людей», чтобы на следующей встрече отвергнуть написанное по итогам предыдущей. Стругацкий покладисто переделывал, без договора и, естественно, денег, и сдержанно ворчал только в письмах брату («Сделал для Тарковского второй вариант сценария, опять не то, что ему снилось, пять часов проговорили, буду делать третий вариант»).
Борис Стругацкий откликался из Ленинграда: «Новости от тебя мне очень нравятся. Ужасно завидую, что ты работаешь с Тарковским, а я тут прозябаю как полное говно». Аркадий отвечал: «Насчет Тарковского не завидуй, это очень каторжная и неверная работа, но отступать теперь я не хочу, уж с очень большим триумфом идет по миру наш «Сталкер», только что он имел совершенно восторженный прием в Швеции. Надо бы закрепить позиции».
Две недели спустя отступить все-таки пришлось.
(См. Комментарии 8-9)
В мае 1981 года Аркадий Стругацкий прекратил работу над сценарием, который с тех пор Андрей Тарковский воспринимал как свой. Месяц спустя тот написал: «Мне почему-то кажется, что А.Стругацкий не случайно расторг со мной рабочее содружество. Ему показалось, видимо, что общение со мной им чем-то угрожает. Никогда не забуду, как он примчался ко мне выяснить денежные свои (наши) дела, когда узнал, что у меня инфаркт.»
Это последнее упоминание Стругацких в дневнике Тарковского. В титрах «Жертвоприношения», снятого в восторженной Швеции пять лет спустя по сценарию, основанному на «Ведьме», Аркадий Стругацкий также не указан.
Аркадий Стругацкий до конца жизни ни разу публично не упомянул о своем участии в «Берегись! Змеи!» и «Жертвоприношении», а об Андрее Тарковском отзывался в неизменно восторженных и апологетических выражениях. Брат следовал его примеру.
«Ведьма» Аркадия Стругацкого была впервые опубликована в 2008 году в журнале «Искусство кино», «Берегись! Змеи!» – в 2021 году в коллекционном Полном собрании сочинении Стругацких, вышедшем тиражом 350 экз.

Комментарий 1
«29.03.78. Вопрос о разрешенности темы наркомании в детективе. Обзвонил Вайнеров, Кларова, Безуглова. Взял телефоны консультантов по литературе и кино в МВД.»
Из дневника Аркадия Стругацкого (ПСС Аркадия и Бориса Стругацких, т. 23)

Комментарий 2.
«3 июля. Из Ташкента получено 4180 [на двоих]. Аркадию—1200. Остаток: 890.»
Из дневника Андрея Тарковского («Мартиролог. Дневники»)

Комментарий 3.
«3.01.78. 31 декабря ничего существенного. Выпивали, читал Крысе [семейное прозвище Елены Стругацкой] ФдУ [«Фильм для узбеков»], ей очень понравилось, она вопила, что Вайнеры — говно по сравнению.»
Из дневника Аркадия Стругацкого (ПСС Аркадия и Бориса Стругацких, т. 23)

Комментарий 4
«Роль Тарковского в создании сценария «Берегись! Змеи!» сводилась даже не к сакраментальному «пройтись рукой мастера» по наброскам АНа. Разве что немногие совместные с АНом обсуждения будущего сценария можно зачесть ему в участие. Да еще перепечатку и отправку в Ташкент рукописей вариантов сценария. Причем процедуры эти иной раз оказывались длительнее самого написания сценария. И тем не менее Тарковскому законно причиталась половина гонорара. Вот из-за выплаты второй его половины АНу и возник этот конфликт. Позднее (см. ниже запись в «Мартирологе» от 5 июня 1981 г.) Тарковский ошибочно станет относить его ко времени своего инфаркта. На самом деле уже в конце апреля 78-го Лариса Тарковская через третьих лиц предложила АНу его долю присланного из Узбекистана гонорара отдать позднее. Это вызвало возражения Елены Ильиничны, и именно она на следующий день позвонила Тарковской и настаивала на немедленной передаче АНу его денег. И тем не менее гонорар был получен не то что «после праздников», а уже в начале июля. И даже не весь, а лишь бóльшая его часть.
Отметим, что финансовые дела самого Тарковского отражены в «Мартирологе» на протяжении всех лет записей. Цифрами долгов и доходов, черновиками жалоб властям на безденежье полны его страницы. Оно и понятно: покинутая семья, новая семья, постройка дома в Мясном, квартира в Москве требовали постоянных и немалых трат. Для Авторов описываемые годы — самые скупые на вновь выходящие книги. Переиздания же и журнальные публикации приносили лишь минимум доходов. А им, как и самому Тарковскому, требовались средства на себя и свои семьи, на кооперативные — ибо надеяться на государство не приходилось — квартиры, на автомобиль БНу, на приобретение путевок в дома творчества.»
(«Неизвестные Стругацкие», т. 9)

Комментарий 5.
«28 июня [1978] Аркадий Стругацкий оказался мелочным и расчетливым, Бог с ним совсем. Из последней выплаты по «Змеям» должен буду ему + 1200 р.»).
Из дневника Андрея Тарковского («Мартиролог. Дневники»)

Комментарий 6.
«13.08.80. Как снег на голову свалился Андрей. Принес за «Милицейскую хронику» 4413. Отдал ему за Сталкера 786. А что за ним оставалось, так бог с ним.»
Из дневника Аркадия Стругацкого (ПСС Аркадия и Бориса Стругацких, т. 24)

Комментарий 7.
«[Из письма Аркадия брату, 1 сентября 1980] Явился Тарковский, днями из Италии. у него там, видимо, всё в порядке. Ты ругай меня или не ругай, но треть гонорара по окончательному расчету за «Сталкера» я ему выплатил — 786 ряб. Ежели не захочешь участвовать, всё пусть останется на мне.»
«[Из письма Бориса брату, 6 сентября 1980] По поводу твоей благотворительности в отношении Тарковского. Ты и сам знаешь, что я по этому поводу думаю. Полагаю, Тарковер побогаче нас с тобой, вместе взятых. Но тем не менее, верный своему союзническому долгу, беру на себя половину, и, таким образом, должен тебе отныне всего 669 руб. 00 коп. Вручу при встрече.»
(ПСС Аркадия и Бориса Стругацких, т. 24)

Комментарий 8.
«26.03.81. Был Андрей. Обсудили. Сказано: драматургия есть, образов нет. И вообще выработали новую абсурдистскую идею на философском релятивизме. Сидел у меня с 12.00 до 17.00. Уморил.
3.05.81. Звонил Андрей, тон ультимативный. Видимо, намерен писать сам. И с богом.
8.05.81. Был Тарковский. Гневался, утверждал, будто я украл у него 4 месяца. Потом я сказал ему, что работать сейчас не в состоянии, и мы разошлись. Договорились о письме по поводу тиража «Сталкера».
Из дневника Аркадия Стругацкого (ПСС Аркадия и Бориса Стругацких, т. 25)

Комментарий 9.
«8 мая
Был у Аркадия Стругацкого. Решили бросить «Ведьму». А. говорит, что плохо себя чувствует, что ложится в какой-то кардиологический институт, где ему «конечно не разрешат работать». Жалко мне его; но и он вот уже четыре месяца морочит мне голову. Плохо себя чувствует, но пьет и еще хочет добиться толка в работе. Не будет толка, конечно.
Плохо себя почувствовал. Снова «струя», словно смотрю на все сквозь струю льющейся воды. И головная боль. Спазм? Это у меня уже несколько раз так было.
«Ведьму» буду писать сам.»
Из дневника Андрея Тарковского («Мартиролог. Дневники»)

Источник фото — т. 24 ПСС Аркадия и Бориса Стругацких

Юра пошарил взглядом по округе. И вдруг увидел невдалеке, возле одноэтажного здания из белого силикатного кирпича, полинявший плакат на щите: НАША ЦЕЛЬ – КОММУНИЗМ!

Под надписью виднелся профиль Ленина.
– Скажите, пожалуйста, а кто такой Владимир Ильич Ленин? – громко спросил Юра, победоносно скрещивая руки на груди.
– Человек, запустивший пирамиду красного рева, – спокойно ответил толстяк.

Юра открыл рот.

– Что? Пирамиду? Красного… чего?
– Красного рева.
– И что это за пирамида?
– Источник непрерывного красного рева.
– И где она?
– В центре столицы.
– Где именно?
– Там, где центр.
– В Кремле?
– Нет. На Красной площади.
– На самой площади? Пирамида?
– Да.
– И где она там? Конкретно?
– Ее подножие занимает всю площадь.
– Всю?

Юра рассмеялся. Толстяк все так же невозмутимо спокойно сидел.

– Знаете, – заговорил Юра. – Я живу неподалеку от Красной площади, на Пятницкой. Но никакой красной пирамиды на ней никогда не видел.
– Вы не можете ее видеть.
– А вы можете?
– Да.


#ВладимирСорокин #русскаялитература #современнаяпроза #читати

В XX веке русская литература воплотилась. Спустившись с русских умозрительных небес, переполненных идеями, как грозовыми тучами, она обрела плоть. У русской литературы появилось человеческое тело. Ощутив вес и размеры, оно стало ходить, пахнуть, есть, пить, совокупляться, справлять надобности.
До ХХ века тела в русской литературе как такового не было. Абсолютное большинство персонажей нашей прозы 19-го столетия являлись ходячими идеями, лишенными мышц, костей и крови, эдакими метафизическими облаками в штанах и платьях. Они просвечивали и колыхались, растягивались до горизонта и сжимались в точку, покрывали собою города и веси. Сквозь их полупрозрачные тела хорошо проглядывался безнадежно родной пейзаж.
Из-за повышенной концентрации идей в русском романе плоти почти не оставалось места. Плоть пряталась по темным гоголевским углам, отсыпалась в тургеневских овинах, отсиживалась в подвалах Достоевского и сундуках Островского. Ее недолюбливали, гнали метлой, как мелкого беса. На плоть шикали, топали ногами, требуя, чтобы она убралась, скрылась с глаз, не оскорбляла своим видом благородный мир идей. В лучшем случае ее старались не замечать. Подмышки Татьяны Лариной даже в июльский полдень не могли пахнуть потом. Рудин не мог объесться блинами и, чертыхаясь, пить касторку. Бедная Лиза не могла париться в бане, хохоча и плеща на няню из липовой шайки. Голый Рогожин никогда не лежал на голой Настасье Филипповне, с рычанием и стоном совершая акт любви. Анна Каренина была онтологически неспособна выдавить прыщ на шее у Вронского. Синеокий Алеша Карамазов никогда не посещал монастырской уборной.
Новый век, начавшийся восстанием масс, алчущих коллективного счастья, бесцеремонно втолкнул Тело в пространство русской литературы. Призрачно-прозрачные персонажи в одночасье сгустились, обрели скелет и обросли мышечной тканью. Они словно повторно родились, перестав быть духами. Новорожденное Тело вломилось в Тургеневско-Толстовские усадьбы, пропахшие валерьяной, книгами и лампадным маслом, в сумрачные гостиные Достоевского, активно зашевелилось в хмуром Чеховском пейзаже. Тело потянуло на себя повествовательную ткань, как младенец — скатерть со стола. Своими членами оно грубо раздвинуло патриархальное литературное пространство, как раздвигают его хлюпающая кровью спина наказуемого шпицрутенами солдата в рассказе Льва Толстого «После бала», голова Картофельного Эльфа, пьяные глаза Захара Воробьева, жадные и нежные языки героинь Зиновьевой-Аннибал, распухшие десны Эдички, трясущаяся правая кисть красного кавалериста, говорящее влагалище Беллы Исааковны Кох, закутанная в шелка и зацелованная нога Савелия.
Все телесное, дикое, по-русски мучительно-невыразимое, что набухало и накапливалось в веке девятнадцатом под дрожащей повествовательной пленкой, натягиваемой царской цензурой и культурно-утопическим усилием интеллигенции, прорвалось и выплеснулось на бумагу только в веке «великого эксперимента», поглотившем и перемоловшем миллионы человеческих судеб и тел. Еврейский погром, увиденный Горьким в поволжском селе в 1885 году, был описан им лишь шестнадцать лет спустя, уже в веке пролетарской революции, концлагерей и атомной бомбы. Ухарски простодушные и жизнерадостно аморальные матросы Артема Веселого существовали и в XIX веке, но по литературному трапу сошли на берег русской прозы уже в веке двадцатом. Равно как и двуногие животные Зощенко, Булгакова и Хармса.

После своей победы в России большевики, эти наркоманы абсолютной власти над миллионами тел, стали контролировать и мир литературы, руководствуясь пролетарской этикой и чудовищной статьей Ленина «Партийная организация и партийная литература». Рожденное в начале века литературное Тело принялись активно приручать, делая из него строителя социализма. Увы, насильственная попытка «коммунистического перевоспитания» привела лишь к роботизации Тела, потери им жизненно важных степеней свободы, живой непосредственности и той непредсказуемости, что так необходима для полноценного литературного процесса. Герои соцреализма, зверски бодрые в двадцатые годы, к пятидесятым окостенели в тяжелом воздухе производственных и колхозных романов, став бетонными монументами — памятниками советской эпохе. Монументы эти благополучно развалились после краха СССР.
Литература соцреализма не пережила своего времени.
Тысячи советских писателей ушли в небытие в обнимку со своими бетонными героями: сосредоточенными секретарями обкомов, доблестными красными командирами, упрямыми геологами, веселыми сталеварами и заботливыми медсестрами. Литературно выжили лишь те, кто бережно относился к персонажам, не ограничивая их телесную свободу: Булгаков, Платонов, Зощенко, Хармс, Шаламов, Шукшин. Классики соцреализма Горький и Шолохов остались в истории русской литературы своими ранними произведениями.
Тело русской литературы долго оттаивало после суровых коммунистических вьюг и морозов. Оно лежало в забытьи посреди заросшего бурьяном русского поля в окружении трупов советских писателей. Его подобрали литераторы андерграунда. Они обогрели и приютили сироту. В шизофренических пространствах Юрия Мамлеева Тело училось свободно и непредсказуемо мыслить, в текстах Венедикта Ерофеева и Евгения Попова — пить, есть и плясать. Саша Соколов и Татьяна Толстая восстанавливали ему речь, Людмила Петрушевская — родовую память. Андрей Битов учил Тело иронии, Андрей Синявский — самоиронии, Эдуард Лимонов и Виктор Ерофеев — умению глубоко, трепетно и беззаветно любить другие тела и самого себя, Солженицын — страху Божьему.
К концу века Тело окончательно ожило и расправило плечи в текстах постмодернистов. Их причудливые миры, бесконечные пространства, переливающиеся радугами метатекстуального сна и квазицитатной яви, даровали ему полную и окончательную свободу. Постмодерн пошил Телу русской литературы удобную и стильную одежду, в которой не стыдно показаться в современном обществе.

Рухнули империи, отгремели войны и революции, ушли в небытие миллионы убиенных тел. Грозный век многое изменил в русской литературе. Изменил безвозвратно. Но главное — он дал ей возможность телесно ощутить себя. Почувствовать свои мышцы. Потрогать шрамы. Прикоснуться к собственному лицу. Вслушаться в удары сердца. Это острое и ускользающее чувство телесного самоприкосновения нашей великой литературы я и попытался сохранить, составляя данную антологию.
Век ХХ кончился.
Во всех смыслах он был весьма не слабый. Но возможно, век наступивший будет еще сильнее. И страшнее.
Возможно, в новом веке мы, читатели и писатели, устанем не только от литературной телесности, но и от телесности вообще. Ее может быть слишком много. От нее, как от спертого воздуха, может тошнить. И вновь захочется нам чистых идей, высоких помыслов, полупрозрачных героев, сквозь расплывчатые фигуры которых виден все тот же до боли знакомый пейзаж с непаханым полем, реденькой березовой рощей, покосившейся баней и одиноким грозовым облаком над синеватой полоской леса. И мы затоскуем по новым утопиям.
И все опять вернется на круги своя.

Владимир Сорокин

#ВладимирСорокин #русскаялитература #XX #читати

На вас покушалась когда-нибудь булочка? Пирожок, ватрушка, пышная слойка? Хлебобулочное изделие, оно прикидывается подарком, взывает к генетической памяти обликом и запахом. Слава сам работал над выкладкой выпечки, учил персонал, знал, как представить эффект: чтоб тёплый свет, и помещение обить деревянными планками. Палитра запахов сама заиграет, если ты здесь же, за стеной, готовил по полному циклу, а не замороженный продукт у оптовика взял и разогрел. Выпечку надо расставить кавалерийской шеренгой, брать соблазнённого покупателя в удвоенные клещи зеркальных отражений, и чтоб базовая сосновая нота хлебного стеллажа держалась в тиши остывания, держалась как штык.

Жора это знание отчасти в себя вобрал. Опосредованно.

Ч.1 Ч.2

#российскаялитература #современнаяпроза #РинатГазизов #читати