Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Так и не вспомнив, она вернулась на кухню, взялась было за оладьи, но тут же отставила тазик с тестом и вышла в коридор. Так и есть: Инна уже обулась и теперь вдевалась в пальто. Глаза и губы у нее впрямь были подведены. Чуть-чуть.
– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.
– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.
– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.
Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.
– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.
– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.
– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.
Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
7:25. Утренняя почта
Пропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.
В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.
Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветовала сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.
Зато теперь у Ибрагимова был обменный фонд. Довольно солидный: пачка газет на три кило, а “Блокнотов агитатора” – на четыре с лишним, он взвесил добычу прихваченным дома безменом, едва выскочил из подъезда.
Вот теперь начиналась настоящая охота.
Ибрагимов заорал, как Виннету, сын Инчу-Чуна, и быстренько, пока из окон за такое не прилетело, поскрипел к школе мимо дорожек по неглубоким сугробам – так короче и прикольнее. Дорожки были коричневыми от песка, а сугробы – голубыми в искорку.
Школа была еще черно-синей вокруг ярко-желтых прямоугольничков окон, но по кромкам тоже искрила и блестела. Прямо из-за ее крыши всходило солнце.
Пропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.
В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.
Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветовала сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.
Зато теперь у Ибрагимова был обменный фонд. Довольно солидный: пачка газет на три кило, а “Блокнотов агитатора” – на четыре с лишним, он взвесил добычу прихваченным дома безменом, едва выскочил из подъезда.
Вот теперь начиналась настоящая охота.
Ибрагимов заорал, как Виннету, сын Инчу-Чуна, и быстренько, пока из окон за такое не прилетело, поскрипел к школе мимо дорожек по неглубоким сугробам – так короче и прикольнее. Дорожки были коричневыми от песка, а сугробы – голубыми в искорку.
Школа была еще черно-синей вокруг ярко-желтых прямоугольничков окон, но по кромкам тоже искрила и блестела. Прямо из-за ее крыши всходило солнце.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
7:45. От всей души
Солнце и мороз ярились, как у Пушкина, обещая день чудесный. По пути на работу Галина Николаевна успокоилась и почти даже развеселилась, на секундочку остановившись понаблюдать за тем, как банда воробьев нагло уворовала корку у туповатого голубя. А ведь нельзя на работе и даже на подходах к ней веселиться, давно установлено.
Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого “А”, посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.
– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – сказала Галина Николаевна, подходя. – Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?
Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.
– Здравствуйте, Галина Николаевна, – громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. – Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?
– Та-ак, – протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: “А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?” – но Галина Николаевна, кажется, разобрала.
– Наталья Викторовна, секундочку, – велела она.
Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:
– Он не отбирал. Он не отбирал.
– Ты хочешь сказать, он, – Галина Николаевна показала на Ибрагимова, – не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?
– Никто, – сказала второклашка. – Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.
Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:
– Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?
Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:
– Он сказал, что фанта-астика.
Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:
– А чего ты не объяснил-то нормально?
Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:
– А меня спросили?
Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:
– Ладно, иди уже. Звонок скоро.
Солнце и мороз ярились, как у Пушкина, обещая день чудесный. По пути на работу Галина Николаевна успокоилась и почти даже развеселилась, на секундочку остановившись понаблюдать за тем, как банда воробьев нагло уворовала корку у туповатого голубя. А ведь нельзя на работе и даже на подходах к ней веселиться, давно установлено.
Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого “А”, посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.
– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – сказала Галина Николаевна, подходя. – Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?
Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.
– Здравствуйте, Галина Николаевна, – громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. – Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?
– Та-ак, – протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: “А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?” – но Галина Николаевна, кажется, разобрала.
– Наталья Викторовна, секундочку, – велела она.
Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:
– Он не отбирал. Он не отбирал.
– Ты хочешь сказать, он, – Галина Николаевна показала на Ибрагимова, – не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?
– Никто, – сказала второклашка. – Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.
Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:
– Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?
Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:
– Он сказал, что фанта-астика.
Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:
– А чего ты не объяснил-то нормально?
Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:
– А меня спросили?
Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:
– Ладно, иди уже. Звонок скоро.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
8:00. Этот фантастический мир
А я скорее, подумал Ибрагимов самодовольно. Вышло все очень даже нормально: Зинаида Ефимовна, учитывавшая макулатуру, округлила семь с половиной килограмм до восьми и позволила Ибрагимову лично закинуть обе пачки подальше от края горы, наваленной во внутреннем дворике школы под древними кумачовыми лозунгами “Миллион – Родине!”, “Отходы – в доходы!” и “Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!”. Палочка после римской пятерки почти прилипла к “с”, потому что была пририсована недавно.
Пятый “В” вырвался в лидеры не только среди пятых, но всех классов с четвертого по шестой, и фиг уже с этим седьмым “А”, который, заразу, не догнать. А что еще приятней, Ибрагимов, пока бродил по куче в поисках как бы лучшей точки для прицельного броска куда подальше, сумел выцепить и сунуть под пальто десяток разных журналов. Они холодили пузо даже через рубаху и норовили съехать к земле, так что Ибрагимову пришлось поспешить к школе с видом первоклашки, для которого опоздание на урок страшнее атомной войны.
Он разобрал добычу в укромном углу раздевалки: три номера “Вокруг света”, один “Юный техник” и несколько негодных фиговин вроде “Юного натуралиста”, “Вожатого” и “Моделиста-конструктора”. Ибрагимов задвинул фиговины под лавку, зарубив себе, что надо не забыть вернуть их в кучу, разложил остальные журналы на полу и навис над ними в позе орла, плюющего на царских жандармов с кавказской вершины. Левой рукой он обхватывал вымокший насквозь верх то одного, то другого носка, пробуя не выжать, так согреть, а правой перелистывал страницы, беззвучно подвывая от радости в предвкушении вечерней читки. Прошлогодний “Юный техник” одарил фантастическим рассказом какого-то Шекли, вроде прикольным, а в “Вокруг света” нашлись куски шведского детектива и начало фантастической повести про превращение человека в собаку.
Ибрагимов, не вытерпев, влез в начало, грянул с лавки и спохватился. Он запихнул трофеи в сумку и чесанул к выходу из раздевалки, но с полдороги вернулся и сунул в сумку еще и номера “Моделиста-конструктора”. Олегану можно подарить, он такие штуки любит.
Ибрагимов всмотрелся в часы, отданные батей осенью, – в них надо было всматриваться, потому что стекло разбито, а циферблат выцвел, – ойкнул и рванул в класс. Первым был русский, вела его Элеонора Петровна, шутить с нею было опасно.
А я скорее, подумал Ибрагимов самодовольно. Вышло все очень даже нормально: Зинаида Ефимовна, учитывавшая макулатуру, округлила семь с половиной килограмм до восьми и позволила Ибрагимову лично закинуть обе пачки подальше от края горы, наваленной во внутреннем дворике школы под древними кумачовыми лозунгами “Миллион – Родине!”, “Отходы – в доходы!” и “Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!”. Палочка после римской пятерки почти прилипла к “с”, потому что была пририсована недавно.
Пятый “В” вырвался в лидеры не только среди пятых, но всех классов с четвертого по шестой, и фиг уже с этим седьмым “А”, который, заразу, не догнать. А что еще приятней, Ибрагимов, пока бродил по куче в поисках как бы лучшей точки для прицельного броска куда подальше, сумел выцепить и сунуть под пальто десяток разных журналов. Они холодили пузо даже через рубаху и норовили съехать к земле, так что Ибрагимову пришлось поспешить к школе с видом первоклашки, для которого опоздание на урок страшнее атомной войны.
Он разобрал добычу в укромном углу раздевалки: три номера “Вокруг света”, один “Юный техник” и несколько негодных фиговин вроде “Юного натуралиста”, “Вожатого” и “Моделиста-конструктора”. Ибрагимов задвинул фиговины под лавку, зарубив себе, что надо не забыть вернуть их в кучу, разложил остальные журналы на полу и навис над ними в позе орла, плюющего на царских жандармов с кавказской вершины. Левой рукой он обхватывал вымокший насквозь верх то одного, то другого носка, пробуя не выжать, так согреть, а правой перелистывал страницы, беззвучно подвывая от радости в предвкушении вечерней читки. Прошлогодний “Юный техник” одарил фантастическим рассказом какого-то Шекли, вроде прикольным, а в “Вокруг света” нашлись куски шведского детектива и начало фантастической повести про превращение человека в собаку.
Ибрагимов, не вытерпев, влез в начало, грянул с лавки и спохватился. Он запихнул трофеи в сумку и чесанул к выходу из раздевалки, но с полдороги вернулся и сунул в сумку еще и номера “Моделиста-конструктора”. Олегану можно подарить, он такие штуки любит.
Ибрагимов всмотрелся в часы, отданные батей осенью, – в них надо было всматриваться, потому что стекло разбито, а циферблат выцвел, – ойкнул и рванул в класс. Первым был русский, вела его Элеонора Петровна, шутить с нею было опасно.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
8:05. В гостях у сказки
Еще опасней думать, что хлопоты миновали.
– Галина Николаевна, вам телефонограмма, – виновато сказала Танечка, протягивая листок.
Галина Николаевна вздохнула, прочитала телефонограмму и утомленно спросила:
– Александра Митрофановна здесь?
Танечка испуганно кивнула.
– Весело неделя начинается, – сообщила Галина Николаевна и тяжело зашагала в библиотеку.
Александра Митрофановна расставляла возврат по полкам, как обычно бормоча под нос. Галина Николаевна, поздоровавшись, положила телефонограмму перед библиотекаршей. Та, кажется, прочитала трижды, прежде чем вскинуть и без того крупноватые, а сквозь очки – пугающе огромные, почти бесцветные глаза и спросить с детским недоумением:
– “Мой дедушка – памятник” и “Сундучок, в котором что-то стучит” – их-то за что?
– А то вы не знаете, – сказала Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поправила очки и вполголоса спросила:
– Он тоже уехал, получается?
Дождалась ответного пожатия плечами и посетовала:
– Медом им там намазано, что ли? А нам страдать.
– В смысле?
– В прямом. Они уехали и довольны. А мы остаемся, фонды изымаем вон, и из кино тоже ведь вырезают. Скоро ни по телевизору, ни в библиотеках нормального ничего…
Она махнула рукой и поспешно замолчала.
Галина Николаевна, подождав, спросила:
– Я правильно понимаю, что все книжки у нас в наличии? Не на руках, надеюсь?
– По-моему… – протянула Александра Митрофановна, подошла к каталожному ящику, некоторое время, не выдвигая его, рассматривала полированную поверхность, чтобы испуганно повторить: – По-моему…
– Так, – сказала Галина Николаевна, слегка теряя терпение.
Александра Митрофановна звучно выдернула ящик, пробежалась пальцами по карточкам, всем мощным торсом развернулась к завучу и прошептала:
– “Сундучок” здесь, “Кыш и я в Крыму” здесь, а “Дедушку”, по-моему, еще в позапрошлом году потеряли.
– Как потеряли, кто потерял? – не поняла Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поморгала и так же шепотом пояснила:
– Ребятишки.
– Ибрагимов? – резко уточнила Галина Николаевна, сама не зная почему.
– Какой Ибрагимов? А, нет. Нет-нет, не он. Это же… Я не помню, – поспешно сказала она, явно испугавшись, что проговорится.
Ну и правильно, подумала Галина Николаевна, почти не обидевшись. Лучше не помнить.
Она после паузы осведомилась:
– Другие книги к списанию есть? Вот и хорошо. Актируем списание одним перечнем, я подпишу, надеюсь, нигде ничего не всплывет?
Александра Митрофановна закивала, скрылась в стеллажах, тут же вынырнула с двумя книжками в руках и нерешительно спросила:
– А если всплывет?
– Ну… – протянула Галина Николаевна. – Кто ж его посадит, он же памятник. Составляйте акт.
Она слегка хлопнула по столу, показывая, что обсуждение закончено. Александра Митрофановна, естественно, вздрогнула – удивительно предсказуемое и раздражающее создание все-таки, – метнулась к своему столу, все с тем же проворством выдернула из его глубин стопку растрепанных книжек, водрузила их на стол, кинула Алешковского и Аксенова сверху, уселась на взвизгнувший стул и принялась строчить.
Галина Николаевна несколько секунд разглядывала обложку “Сундучка”, снова щурясь от утренней фразы, но зашла издалека:
– Александра Митрофановна, а вы сами это вот читали? Как вам?
– Ну, сказка… – пробормотала Александра Митрофановна, не отрываясь от писанины. – Детская. Кому как. “Звездный билет” лучше.
Она замерла, не поднимая головы. Потом невидимый шарик ручки снова побежал по строчкам.
– “Звездный билет”, – с облегчением сказала Галина Николаевна. – Конечно, “Звездный билет”. Это ведь Аксенов, там еще Дима главный герой и девочка у него Галя, такая… Не такая. Он в “Юности” печатался, да?
– Да откуда ж я помню, – сухо сказала Александра Митрофановна и добавила почти без паузы: – В шестьдесят первом, в двух летних номерах, первый – оранжевый такой, все вокруг читали, по парку идешь – всё оранжевое.
– Я тоже читала, – обрадованно подтвердила Галина Николаевна. – Оранжевый, точно. А концовку не нашла, до сих пор не знаю, чем кончилось. Только сейчас сообразила, надо же.
Еще опасней думать, что хлопоты миновали.
– Галина Николаевна, вам телефонограмма, – виновато сказала Танечка, протягивая листок.
Галина Николаевна вздохнула, прочитала телефонограмму и утомленно спросила:
– Александра Митрофановна здесь?
Танечка испуганно кивнула.
– Весело неделя начинается, – сообщила Галина Николаевна и тяжело зашагала в библиотеку.
Александра Митрофановна расставляла возврат по полкам, как обычно бормоча под нос. Галина Николаевна, поздоровавшись, положила телефонограмму перед библиотекаршей. Та, кажется, прочитала трижды, прежде чем вскинуть и без того крупноватые, а сквозь очки – пугающе огромные, почти бесцветные глаза и спросить с детским недоумением:
– “Мой дедушка – памятник” и “Сундучок, в котором что-то стучит” – их-то за что?
– А то вы не знаете, – сказала Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поправила очки и вполголоса спросила:
– Он тоже уехал, получается?
Дождалась ответного пожатия плечами и посетовала:
– Медом им там намазано, что ли? А нам страдать.
– В смысле?
– В прямом. Они уехали и довольны. А мы остаемся, фонды изымаем вон, и из кино тоже ведь вырезают. Скоро ни по телевизору, ни в библиотеках нормального ничего…
Она махнула рукой и поспешно замолчала.
Галина Николаевна, подождав, спросила:
– Я правильно понимаю, что все книжки у нас в наличии? Не на руках, надеюсь?
– По-моему… – протянула Александра Митрофановна, подошла к каталожному ящику, некоторое время, не выдвигая его, рассматривала полированную поверхность, чтобы испуганно повторить: – По-моему…
– Так, – сказала Галина Николаевна, слегка теряя терпение.
Александра Митрофановна звучно выдернула ящик, пробежалась пальцами по карточкам, всем мощным торсом развернулась к завучу и прошептала:
– “Сундучок” здесь, “Кыш и я в Крыму” здесь, а “Дедушку”, по-моему, еще в позапрошлом году потеряли.
– Как потеряли, кто потерял? – не поняла Галина Николаевна.
Александра Митрофановна поморгала и так же шепотом пояснила:
– Ребятишки.
– Ибрагимов? – резко уточнила Галина Николаевна, сама не зная почему.
– Какой Ибрагимов? А, нет. Нет-нет, не он. Это же… Я не помню, – поспешно сказала она, явно испугавшись, что проговорится.
Ну и правильно, подумала Галина Николаевна, почти не обидевшись. Лучше не помнить.
Она после паузы осведомилась:
– Другие книги к списанию есть? Вот и хорошо. Актируем списание одним перечнем, я подпишу, надеюсь, нигде ничего не всплывет?
Александра Митрофановна закивала, скрылась в стеллажах, тут же вынырнула с двумя книжками в руках и нерешительно спросила:
– А если всплывет?
– Ну… – протянула Галина Николаевна. – Кто ж его посадит, он же памятник. Составляйте акт.
Она слегка хлопнула по столу, показывая, что обсуждение закончено. Александра Митрофановна, естественно, вздрогнула – удивительно предсказуемое и раздражающее создание все-таки, – метнулась к своему столу, все с тем же проворством выдернула из его глубин стопку растрепанных книжек, водрузила их на стол, кинула Алешковского и Аксенова сверху, уселась на взвизгнувший стул и принялась строчить.
Галина Николаевна несколько секунд разглядывала обложку “Сундучка”, снова щурясь от утренней фразы, но зашла издалека:
– Александра Митрофановна, а вы сами это вот читали? Как вам?
– Ну, сказка… – пробормотала Александра Митрофановна, не отрываясь от писанины. – Детская. Кому как. “Звездный билет” лучше.
Она замерла, не поднимая головы. Потом невидимый шарик ручки снова побежал по строчкам.
– “Звездный билет”, – с облегчением сказала Галина Николаевна. – Конечно, “Звездный билет”. Это ведь Аксенов, там еще Дима главный герой и девочка у него Галя, такая… Не такая. Он в “Юности” печатался, да?
– Да откуда ж я помню, – сухо сказала Александра Митрофановна и добавила почти без паузы: – В шестьдесят первом, в двух летних номерах, первый – оранжевый такой, все вокруг читали, по парку идешь – всё оранжевое.
– Я тоже читала, – обрадованно подтвердила Галина Николаевна. – Оранжевый, точно. А концовку не нашла, до сих пор не знаю, чем кончилось. Только сейчас сообразила, надо же.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
– Очень популярная книга была. Кино даже вышло, но книга лучше. И отдельное издание есть.
– А я и не знала, – огорчилась Галина Николаевна. – Как думаете, в районной или городской библиотеке можно найти?
Александра Митрофановна опять перестала писать и медленно подняла на Галину Николаевну совсем прозрачный взгляд. Галина Николаевна пришла в себя.
– Да, – согласилась она. – Теперь-то уже вряд ли. Александра Митрофановна, я у себя буду, вы как закончите, приходите подписать, и сразу у Танечки печать поставим.
– А я и не знала, – огорчилась Галина Николаевна. – Как думаете, в районной или городской библиотеке можно найти?
Александра Митрофановна опять перестала писать и медленно подняла на Галину Николаевну совсем прозрачный взгляд. Галина Николаевна пришла в себя.
– Да, – согласилась она. – Теперь-то уже вряд ли. Александра Митрофановна, я у себя буду, вы как закончите, приходите подписать, и сразу у Танечки печать поставим.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
18:30. Клуб кинопутешествий
Поставив вёдра друг в друга, техничка пошаркала в другое крыло. Ибрагимов послушал еще немного, тщательно затолкал под плинтус несколько крошек, упавших все-таки с пряников, которые он последние полчаса, после того как по третьему разу прочитал самые интересные куски из журналов, увлеченно обгрызал с разных стороны, откусывая у получившихся черепашек, зайчиков и чебурашек то уши, то головы и ноги, сунул журналы в сумку, подхватил пальто и мешок со сменкой, выключил свет, выбрался из техотсека, приоткрыл дверь и осторожно послушал. В коридоре было тихо. Ибрагимов огляделся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь кабинета.
Он обнаружил, что кабинет математики не запирается, еще в сентябре – замок сломался, а красть тут нечего, вот никто и не парится. Это знание относилось к разряду бесполезных до тех пор, пока Ибрагимов не придумал использовать техотсек за доской в качестве штабика. Дверь возле доски вела в узкий, как шкаф, кабинетик без окон и почти без мебели, стол да стул, вот и всё, зато теплый и с лампочкой. После уроков здесь можно было скрываться часами – просто так, или для прикола, или если американцы сбросят нейтронную бомбу и надо будет организовывать сопротивление. Или чтобы переждать несколько часов.
Как сегодня, когда Ибрагимов нечаянно – ну, почти нечаянно – подслушал разговор завучихи с училками про то, что машина пункта вторсырья сегодня не приедет, потому что сломалась, а будет только завтра, и слава богу, что сейчас декабрь и снег не идет, так что не придется это безобразие еще и укрывать от слякоти, гниения и крыс.
Слава богу. Слава сломанным моторам. Слава школьной программе сбора вторсырья. И слава дежурствам, которые именно сегодня задержат родителей Ибрагимова до девяти вечера.
Если это не судьба, товарищи, то что судьба-то? Разве что два мятных пряника в кармане.
От судьбы не уйти, но скрыться ради нее можно и нужно.
Уроки кончились, продленку разобрали, учителя разошлись, а теперь угомонилась и техничка теть Вера, долго мотавшая круги по школе под грохот ведер и матерные прибаутки.
Ибрагимов сбегал в туалет, долго пил из-под крана – после пряников во рту и животе было липко и вязко, – сделал прочие дела, отмыл руки, подошел к окну во внутренний двор и несколько секунд, сладко обмирая, любовался залежами сокровищ, не охраняемых ни Зинаидой Ефимовной, ни гестапо, ни гвардейцами кардинала, ни скелетами, ни джиннами. Там были журналы “Вокруг света”, “Пионер”, “Костер”, “Юный техник”, “Химия и жизнь”, “Техника – молодежи”, “Сельская молодежь”, а может, даже “Уральский следопыт”, “Искатель” и альманахи “Подвиг”. Там были Крапивин, Томин, Булычев, Брэдбери, Браун, Кларк, Шекли и, наверное, даже Стругацкие, про которых Ибрагимов столько слышал. Там были фантастика, детективы и приключения, которых не найти ни в одной книжке. Там вполне могли быть старые книжки, которых не найти ни в одной библиотеке.
Там была гора драгоценностей, которая ждала только его. И у него был весь вечер на разграбление.
Ибрагимов скользнул по неосвещенной лестнице к двери во внутренний двор. И счастье накрыло его крыльями, сложенными из тысяч пересохших и прелых страниц.
Поставив вёдра друг в друга, техничка пошаркала в другое крыло. Ибрагимов послушал еще немного, тщательно затолкал под плинтус несколько крошек, упавших все-таки с пряников, которые он последние полчаса, после того как по третьему разу прочитал самые интересные куски из журналов, увлеченно обгрызал с разных стороны, откусывая у получившихся черепашек, зайчиков и чебурашек то уши, то головы и ноги, сунул журналы в сумку, подхватил пальто и мешок со сменкой, выключил свет, выбрался из техотсека, приоткрыл дверь и осторожно послушал. В коридоре было тихо. Ибрагимов огляделся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь кабинета.
Он обнаружил, что кабинет математики не запирается, еще в сентябре – замок сломался, а красть тут нечего, вот никто и не парится. Это знание относилось к разряду бесполезных до тех пор, пока Ибрагимов не придумал использовать техотсек за доской в качестве штабика. Дверь возле доски вела в узкий, как шкаф, кабинетик без окон и почти без мебели, стол да стул, вот и всё, зато теплый и с лампочкой. После уроков здесь можно было скрываться часами – просто так, или для прикола, или если американцы сбросят нейтронную бомбу и надо будет организовывать сопротивление. Или чтобы переждать несколько часов.
Как сегодня, когда Ибрагимов нечаянно – ну, почти нечаянно – подслушал разговор завучихи с училками про то, что машина пункта вторсырья сегодня не приедет, потому что сломалась, а будет только завтра, и слава богу, что сейчас декабрь и снег не идет, так что не придется это безобразие еще и укрывать от слякоти, гниения и крыс.
Слава богу. Слава сломанным моторам. Слава школьной программе сбора вторсырья. И слава дежурствам, которые именно сегодня задержат родителей Ибрагимова до девяти вечера.
Если это не судьба, товарищи, то что судьба-то? Разве что два мятных пряника в кармане.
От судьбы не уйти, но скрыться ради нее можно и нужно.
Уроки кончились, продленку разобрали, учителя разошлись, а теперь угомонилась и техничка теть Вера, долго мотавшая круги по школе под грохот ведер и матерные прибаутки.
Ибрагимов сбегал в туалет, долго пил из-под крана – после пряников во рту и животе было липко и вязко, – сделал прочие дела, отмыл руки, подошел к окну во внутренний двор и несколько секунд, сладко обмирая, любовался залежами сокровищ, не охраняемых ни Зинаидой Ефимовной, ни гестапо, ни гвардейцами кардинала, ни скелетами, ни джиннами. Там были журналы “Вокруг света”, “Пионер”, “Костер”, “Юный техник”, “Химия и жизнь”, “Техника – молодежи”, “Сельская молодежь”, а может, даже “Уральский следопыт”, “Искатель” и альманахи “Подвиг”. Там были Крапивин, Томин, Булычев, Брэдбери, Браун, Кларк, Шекли и, наверное, даже Стругацкие, про которых Ибрагимов столько слышал. Там были фантастика, детективы и приключения, которых не найти ни в одной книжке. Там вполне могли быть старые книжки, которых не найти ни в одной библиотеке.
Там была гора драгоценностей, которая ждала только его. И у него был весь вечер на разграбление.
Ибрагимов скользнул по неосвещенной лестнице к двери во внутренний двор. И счастье накрыло его крыльями, сложенными из тысяч пересохших и прелых страниц.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
19:15. Мамина школа
Страницу этого скверного дня пора было перевернуть, но сил не осталось.
В принципе, ничего катастрофического не произошло. Да можно считать, вообще ничего не произошло. Ну два совещания подряд в РОНО и в райкоме, решения съезда и так далее. Ну по всей школе валяются ошметки журналов, массово подворовываемых детишками из кучи, которая будет захламлять дворик как минимум до завтрашнего утра. Ну у восьмиклассников пришлось отобрать разглядываемые втихаря фотооткрыточки жуткого качества и еще более жуткого содержания – спасибо, что не порнография и не антисоветская литература, а обложки пластинок с патлатыми размалеванными рожами. Ну пришлось устроить прилюдный разнос накрашенным девятиклассницам и давить, пока не разревутся, иначе-то не запомнят и выводов не сделают, – ладно хоть про танцульки и панель не процитировала, хотя фраза так и скакала на кончике языка. Ну Инна, оказывается, слушала этот разнос и потом молча ушла, не обращая внимания на оклики матери. Ну всё как обычно. Стыло, бессмысленно и безнадежно.
Дома еще и тесто, тоже стылое и бессмысленное.
А Инна сегодня, между прочим, в театральной студии. Поздно вернется, не поговорим. Как будто без этого говорим.
Домой идти не хотелось. Совершенно.
Ничего не хотелось. Хотелось бездумно сидеть за столом в углу темной учительской, не включая света. Ни о чем не думать, ничего не делать, просто сидеть.
И очень хотелось дочитать “Звездный билет”. Вернее, прочитать сначала, потому что содержание первой, прочитанной части Галина Николаевна помнила очень смутно. Только отдельные фразы – и общее ощущение стыдного мучительного восторга, который забирал каждой пористой страницей и каждой мелко набранной строчкой, заставляя задыхаться и то ли горбиться, прикрывая прочитанное, чтобы никто не увидел, то ли вскакивать и искать родные души, на которые текст действует так же.
Молоденькая была, дурная. Вернуть бы то время. Да хотя бы то ощущение.
Ладно, мечты мечтами, а идти пора. Вера заглянет или сторож ночной – а Галина Николаевна кукует совушкой в темном-претемном курятнике. Неудобно выйдет. Слухи поползут.
Она встала и подошла к окну, выходившему во внутренний дворик. Впереди была черная стена западного крыла школы, за нею наискосок шли светляки окон на Мира. Чуть выше царицей светляков висела луна. Сильно ниже раскинулась куча бумажного мусора, по которой ползал крупный светляк в клеточку. Не светящийся. Коричневый.
Ибрагимов, как-то разом, вспышкой и дрожью хребта, поняла Галина Николаевна. Отомстить решил. Спичку сейчас поднесет – и хана школе. Вот это будет ударное завершение достойного дня.
Она подскочила к столу, быстро набрала милицию, выпалила все, что надо, и, не одеваясь, рванула вниз, во дворик, чтобы перехватить, удержать, не допустить, – и все это, к счастью, в мыслях, в истерящем воображении, бурлящем поверх, к счастью же, застывшего на месте организма, который не мог ни отлипнуть от окна, ни перестать любоваться тем, как тщательно и деловито маленькая клетчато-коричневая фигурка раскладывает по стопкам выуживаемые из кучи цветастые бумажные охапки.
Страницу этого скверного дня пора было перевернуть, но сил не осталось.
В принципе, ничего катастрофического не произошло. Да можно считать, вообще ничего не произошло. Ну два совещания подряд в РОНО и в райкоме, решения съезда и так далее. Ну по всей школе валяются ошметки журналов, массово подворовываемых детишками из кучи, которая будет захламлять дворик как минимум до завтрашнего утра. Ну у восьмиклассников пришлось отобрать разглядываемые втихаря фотооткрыточки жуткого качества и еще более жуткого содержания – спасибо, что не порнография и не антисоветская литература, а обложки пластинок с патлатыми размалеванными рожами. Ну пришлось устроить прилюдный разнос накрашенным девятиклассницам и давить, пока не разревутся, иначе-то не запомнят и выводов не сделают, – ладно хоть про танцульки и панель не процитировала, хотя фраза так и скакала на кончике языка. Ну Инна, оказывается, слушала этот разнос и потом молча ушла, не обращая внимания на оклики матери. Ну всё как обычно. Стыло, бессмысленно и безнадежно.
Дома еще и тесто, тоже стылое и бессмысленное.
А Инна сегодня, между прочим, в театральной студии. Поздно вернется, не поговорим. Как будто без этого говорим.
Домой идти не хотелось. Совершенно.
Ничего не хотелось. Хотелось бездумно сидеть за столом в углу темной учительской, не включая света. Ни о чем не думать, ничего не делать, просто сидеть.
И очень хотелось дочитать “Звездный билет”. Вернее, прочитать сначала, потому что содержание первой, прочитанной части Галина Николаевна помнила очень смутно. Только отдельные фразы – и общее ощущение стыдного мучительного восторга, который забирал каждой пористой страницей и каждой мелко набранной строчкой, заставляя задыхаться и то ли горбиться, прикрывая прочитанное, чтобы никто не увидел, то ли вскакивать и искать родные души, на которые текст действует так же.
Молоденькая была, дурная. Вернуть бы то время. Да хотя бы то ощущение.
Ладно, мечты мечтами, а идти пора. Вера заглянет или сторож ночной – а Галина Николаевна кукует совушкой в темном-претемном курятнике. Неудобно выйдет. Слухи поползут.
Она встала и подошла к окну, выходившему во внутренний дворик. Впереди была черная стена западного крыла школы, за нею наискосок шли светляки окон на Мира. Чуть выше царицей светляков висела луна. Сильно ниже раскинулась куча бумажного мусора, по которой ползал крупный светляк в клеточку. Не светящийся. Коричневый.
Ибрагимов, как-то разом, вспышкой и дрожью хребта, поняла Галина Николаевна. Отомстить решил. Спичку сейчас поднесет – и хана школе. Вот это будет ударное завершение достойного дня.
Она подскочила к столу, быстро набрала милицию, выпалила все, что надо, и, не одеваясь, рванула вниз, во дворик, чтобы перехватить, удержать, не допустить, – и все это, к счастью, в мыслях, в истерящем воображении, бурлящем поверх, к счастью же, застывшего на месте организма, который не мог ни отлипнуть от окна, ни перестать любоваться тем, как тщательно и деловито маленькая клетчато-коричневая фигурка раскладывает по стопкам выуживаемые из кучи цветастые бумажные охапки.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
20:05. Очевидное – невероятное
Охапка, плотно перетянутая древней бельевой резинкой, вряд ли таила что-нибудь, кроме пожелтевшей “Литературки”, и тянуться за ней, конечно, не стоило. Но в одном подобном свертке нашелся самодельный томик с детективами, надранными из “Человека и закона”, да и последняя страница в “Литературке” бывала прикольной, с карикатурами и пародиями Иванова из “Вокруг смеха”. Поэтому Ибрагимов лез и лез за этой пачкой на криво сложенный клык, пока столбик упаковок под ногами не рассыпался, увлекая вниз весь пыльный пик. “Литературка” стукнула Ибрагимова по шапке не больно, но плотно. Он малость обалдел и не сразу сообразил, что не просто так перекрутился и подвис, а это его спасла от падения с погребением посторонняя рука, ухватившая за шкирку.
– Спасибо, – сдавленно пробормотал Ибрагимов, пытаясь освободиться, и его отпустили.
Он поправил сползшую на нос шапку, отшагнул, присмотрелся и ойкнул.
Перед ним стояла завучиха, почему-то в просторном синем халате поверх дубленки.
– Здрасьте, Галин Николавна, – сказал Ибрагимов, тоскливо поглядывая на журналы, разложенные вдоль крыльца по названиям и годам.
– Здоровались пару раз, – напомнила завучиха.
– Ага. Я, это самое, потом обратно все сложу.
– Молодец. Тебе, Ибрагимов, просто архивариусом работать надо.
– Как это?
– Ну это… – начала завучиха, но прервала себя. – Неважно. Чего ищешь-то так самозабвенно?
Ибрагимов пожал плечами.
– Да так, просто смотрю.
– Что-то непохоже на “просто”. Фантастику, да?
Ибрагимов зыркнул на завучиху и решился:
– Ну да, фантастику, детективы, вообще интересное. В журналах такое бывает, что в книгах и не найдешь, да их вообще фиг найдешь. Ой, извиняюсь. А журналы – вот. И там еще картинки зыкие, вон, я два номера нашел, там такая фантастика, “Фонтаны рая” и еще классная такая штука с продолжением, “Колыбельная для брата”, у меня три номера есть, я их пять раз читал уже, а двух – нет, начала самого. Я один нашел, представляете?
Он улыбнулся завучихе. Та разглядывала его внимательно и осторожно. Потом слабо улыбнулась в ответ и протянула руку, будто хотела погладить, но только поправила Ибрагимову шапку и спросила:
– Родители тебя не потеряли?
Ибрагимов снова ойкнул, вгляделся в часы и озабоченно сказал:
– Сорок минут еще есть, потом дерну. А… можно я тут еще посмотрю? Я приберу, честно.
– Давай-давай, – сказала Галина Николаевна. – Ты решил, что берешь уже? Давай увяжу, потом помогу тебе унести.
– Да не, не надо, вы что, – испугался Ибрагимов. – Вы не беспокойтесь, Галин Николавна, я много не возьму, честно.
– Я верю, – грустно сказала завучиха. – Айдар, а ты “Юность” тут встречал?
– Па-ално.
– Сильно старая?
– Не-не, семьдесят восьмой – семьдесят девятый в основном, как новенькие. Вам детективы надо, да? Там есть, я видел.
– Нет, мне бы пораньше, такой оранжевый номер тут был, кажется. За шестьдесят первый год. Не попадался?
Ибрагимов задумался.
– Не, таких старых… Хотя… А зачем? Там фантастика, да? Точняк, батя говорил, тогда вообще классная была.
– Ну что ты.
– А… зачем тогда?
– Ну там просто хороший роман.
– Детектив?
– Нет. Просто роман, про молодежь, “Звездный билет”.
– А, – сказал Ибрагимов. – Читал. Я книжку в библиотеке брал, думал, фантастика, звездный же. А там скучища, Димка какой-то, бездельники. Ерундень.
– Ой, а в какой библиотеке, в районной?
– Не, Комсомольского района, это на “трешке” до конца почти. Эх, я бы знал, что вам надо, спер бы.
– Ну что ты, – сказала завучиха, засмеявшись. – Нельзя так.
– Да ладно, потом штраф заплатить – это неделя без завтраков, фигня. Завтра съезжу.
– Знаешь что, Айдар. Давай все-таки сперва тут поищем, если ты не возражаешь. Вдруг найдем.
– Обязательно найдем, Галин Николавна, – заверил Ибрагимов, вбуриваясь в бумажный курган. – Не сейчас, так в следующий раз. Вы маленько подождите, а я найду.
#российскаялитература #современнаяпроза #ШамильИдиатуллин #СССР
#чтиво #читати
>Начало
Охапка, плотно перетянутая древней бельевой резинкой, вряд ли таила что-нибудь, кроме пожелтевшей “Литературки”, и тянуться за ней, конечно, не стоило. Но в одном подобном свертке нашелся самодельный томик с детективами, надранными из “Человека и закона”, да и последняя страница в “Литературке” бывала прикольной, с карикатурами и пародиями Иванова из “Вокруг смеха”. Поэтому Ибрагимов лез и лез за этой пачкой на криво сложенный клык, пока столбик упаковок под ногами не рассыпался, увлекая вниз весь пыльный пик. “Литературка” стукнула Ибрагимова по шапке не больно, но плотно. Он малость обалдел и не сразу сообразил, что не просто так перекрутился и подвис, а это его спасла от падения с погребением посторонняя рука, ухватившая за шкирку.
– Спасибо, – сдавленно пробормотал Ибрагимов, пытаясь освободиться, и его отпустили.
Он поправил сползшую на нос шапку, отшагнул, присмотрелся и ойкнул.
Перед ним стояла завучиха, почему-то в просторном синем халате поверх дубленки.
– Здрасьте, Галин Николавна, – сказал Ибрагимов, тоскливо поглядывая на журналы, разложенные вдоль крыльца по названиям и годам.
– Здоровались пару раз, – напомнила завучиха.
– Ага. Я, это самое, потом обратно все сложу.
– Молодец. Тебе, Ибрагимов, просто архивариусом работать надо.
– Как это?
– Ну это… – начала завучиха, но прервала себя. – Неважно. Чего ищешь-то так самозабвенно?
Ибрагимов пожал плечами.
– Да так, просто смотрю.
– Что-то непохоже на “просто”. Фантастику, да?
Ибрагимов зыркнул на завучиху и решился:
– Ну да, фантастику, детективы, вообще интересное. В журналах такое бывает, что в книгах и не найдешь, да их вообще фиг найдешь. Ой, извиняюсь. А журналы – вот. И там еще картинки зыкие, вон, я два номера нашел, там такая фантастика, “Фонтаны рая” и еще классная такая штука с продолжением, “Колыбельная для брата”, у меня три номера есть, я их пять раз читал уже, а двух – нет, начала самого. Я один нашел, представляете?
Он улыбнулся завучихе. Та разглядывала его внимательно и осторожно. Потом слабо улыбнулась в ответ и протянула руку, будто хотела погладить, но только поправила Ибрагимову шапку и спросила:
– Родители тебя не потеряли?
Ибрагимов снова ойкнул, вгляделся в часы и озабоченно сказал:
– Сорок минут еще есть, потом дерну. А… можно я тут еще посмотрю? Я приберу, честно.
– Давай-давай, – сказала Галина Николаевна. – Ты решил, что берешь уже? Давай увяжу, потом помогу тебе унести.
– Да не, не надо, вы что, – испугался Ибрагимов. – Вы не беспокойтесь, Галин Николавна, я много не возьму, честно.
– Я верю, – грустно сказала завучиха. – Айдар, а ты “Юность” тут встречал?
– Па-ално.
– Сильно старая?
– Не-не, семьдесят восьмой – семьдесят девятый в основном, как новенькие. Вам детективы надо, да? Там есть, я видел.
– Нет, мне бы пораньше, такой оранжевый номер тут был, кажется. За шестьдесят первый год. Не попадался?
Ибрагимов задумался.
– Не, таких старых… Хотя… А зачем? Там фантастика, да? Точняк, батя говорил, тогда вообще классная была.
– Ну что ты.
– А… зачем тогда?
– Ну там просто хороший роман.
– Детектив?
– Нет. Просто роман, про молодежь, “Звездный билет”.
– А, – сказал Ибрагимов. – Читал. Я книжку в библиотеке брал, думал, фантастика, звездный же. А там скучища, Димка какой-то, бездельники. Ерундень.
– Ой, а в какой библиотеке, в районной?
– Не, Комсомольского района, это на “трешке” до конца почти. Эх, я бы знал, что вам надо, спер бы.
– Ну что ты, – сказала завучиха, засмеявшись. – Нельзя так.
– Да ладно, потом штраф заплатить – это неделя без завтраков, фигня. Завтра съезжу.
– Знаешь что, Айдар. Давай все-таки сперва тут поищем, если ты не возражаешь. Вдруг найдем.
– Обязательно найдем, Галин Николавна, – заверил Ибрагимов, вбуриваясь в бумажный курган. – Не сейчас, так в следующий раз. Вы маленько подождите, а я найду.
>Начало
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
На входе в театр зрителям раздали красные полумаски. Главные правила представления – никаких мобильных телефонов, полнейшее молчание и невмешательство в игру. На шоу Бочкина притащил приятель, расхваливал, обещал, сулил. Инверсивный театр, это, дескать, абсолютная вовлеченность в действие, портал во вторую реальность. Спектакль назывался «19–17».
#современнаяпроза #Октябрьскаяреволюция
#аварскийписатель #АлисаГаниева #чтиво #читати #российскаялитература
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Безработица в Америке
– Глянь, чего в газете пишут… Америка-то – самая богатая, а вон какие проблемы – безработица! – Сеня потряс газетой. – Довели людей до ручки – люди вон на улицу вышли с плакатами. И смотри, Палыч, чё у них написано!
#чтиво #читати #Аствацатуров #современнаяпроза #русскаялитература
– Глянь, чего в газете пишут… Америка-то – самая богатая, а вон какие проблемы – безработица! – Сеня потряс газетой. – Довели людей до ручки – люди вон на улицу вышли с плакатами. И смотри, Палыч, чё у них написано!
⚡1
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
– Нет, вы подумайте! – продолжала возмущаться мама. – Страна работает, из последних сил строит социализм, а этот хочет только бездельничать! Озеро, видите ли, ему подавай! Пока букву «м» писать не научишься, не будет тебе никакого озера! Слышишь?!
Я закрыл лицо ладонями и заревел еще громче. Мне сделалось горько, оттого что вся наша великая страна ударными темпами идет вперед, выполняет и перевыполняет пятилетний план, а я один всех задерживаю.
#чтиво #читати #Аствацатуров #русскаялитература #современнаяпроза
Я закрыл лицо ладонями и заревел еще громче. Мне сделалось горько, оттого что вся наша великая страна ударными темпами идет вперед, выполняет и перевыполняет пятилетний план, а я один всех задерживаю.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Слухи о захвате Кремля, как уже было отмечено, долгое время циркулировали в пределах Садового кольца, причем разносили их в основном таксисты, отказывавшиеся везти пассажиров через центр или требовавшие за это неимоверную плату. Первые известия об удавшемся теракте дошли до ФСБ от одного из сотрудников, добиравшегося до работы на такси. Сначала там не поверили услышанному. Когда информация получила подтверждение, в ФСБ решили на всякий случай проверить ее и позвонили в московское бюро телекомпании Си-Эн-Эн. Там сказали, что с ними никто ничего не согласовывал, и в ФСБ был сделан вывод, что информация ложная.
#современнаяпроза #читати #Пелевин #российскаялитература #чтиво
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
– Представляете? – изумлялся Михеев, приглаживая ладонью волосы. – Солидный человек, профессор, доктор наук… Явился, понимаете ли, в аудиторию пьяный. Распахнул окно, влез на подоконник, расстегнул штаны и принялся мочиться наружу…
#чтиво #читати #Аствацатуров #русскаялитература #современнаяпроза
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Капля
Александра Геннадьевна Тахтырова принимала ванну и плевала в потолок, а Серафим Дмитриевич Тахтыров пытался ворваться к ней под различными шутливыми предлогами. Александра Геннадьевна все никак не могла доплюнуть до потолка, но заплевала и забрызгала водой кафельный пол и стены, так как во время плевания сильно подавалась телом вперед, а потом опять падала в воду. Она вся разнервничалась, но не оставляла это занятие, так как дала себе слово не вылезать из ванны, пока не достигнет желаемого.
Тем временем Серафим Дмитриевич, после бесполезных сюсюкающих просьб, перешел к угрозам и ругательствам, но Александра Геннадьевна не слышала его требовательных криков из-за плеска воды. Наконец, стремительно изогнувшись всем телом, Александра Геннадьевна с силой выдохнула воздух, и ее слюна прилипла к потолку.
А в это время Серафим Дмитриевич, после изнурительных ударов с разбегу о дверь, выбил ее и ворвался в ванную, но поскользнулся на каком-то плевке и упал, ударившись головой.
Александра Геннадьевна выволокла его и усадила на стул, а сама села ему на колени и стала так неприлично заигрывать, что Серафим Дмитриевич рассвирепел и даже решился поднять на нее руку. Александра Геннадьевна мгновенно уловила это и, слетев с колен мужа, молниеносно закатилась под кровать, а рука Серафима Дмитриевича, не найдя рожи Александры Геннадьевны, со всего размаху ударилась об пол, и Серафим Дмитриевич выбил себе два пальца.
Первую минуту, ошалев от боли, Тахтыров сидел смирно, а потом кинулся охлаждать распухшие пальцы. Для снятия нервного стресса он решил полежать в прохладной воде и, выпустив грязную, лег в пустую ванну, чтобы свежая вода постепенно омывала его тело.
Серафим Дмитриевич был невысокого роста и потому настолько хорошо умещался на дне ванны, что его можно было в ней хоронить. Когда вода поднялась ему до подбородка, он захотел изменить свое положение, но, как говорится, не тут-то было — он застрял и не мог пошевелить ни головой, ни ногами.
Серафим Дмитриевич здорово перепугался, так как понял, что обречен на постепенное утопление. Он принялся жалостно звать Александру Геннадьевну, чтобы она его освободила, но та, зная подлый характер Тахтырова, преспокойно лежала под кроватью и не высовывалась.
Прибывавшая вода залила Серафиму Дмитриевичу рот, и он лишился возможности кричать. Когда он совсем отчаялся, струя в кране внезапно выдохлась и оборвалась. Серафим Дмитриевич лежал, боясь шевельнуться, чтоб ему не натекло в нос, ожидая, когда кто-нибудь придет умыться. Но тут плевок Александры Геннадьевны, собравшись в каплю, сорвался с потолка и упал в ванну. Это и была та самая последняя капля, после чего вода затекла Серафиму Дмитриевичу Тахтырову в нос, заполнила легкие, и он захлебнулся.
#МихаилЕлизаров #русскаялитература #современнаяпроза
#чтиво #читати
Александра Геннадьевна Тахтырова принимала ванну и плевала в потолок, а Серафим Дмитриевич Тахтыров пытался ворваться к ней под различными шутливыми предлогами. Александра Геннадьевна все никак не могла доплюнуть до потолка, но заплевала и забрызгала водой кафельный пол и стены, так как во время плевания сильно подавалась телом вперед, а потом опять падала в воду. Она вся разнервничалась, но не оставляла это занятие, так как дала себе слово не вылезать из ванны, пока не достигнет желаемого.
Тем временем Серафим Дмитриевич, после бесполезных сюсюкающих просьб, перешел к угрозам и ругательствам, но Александра Геннадьевна не слышала его требовательных криков из-за плеска воды. Наконец, стремительно изогнувшись всем телом, Александра Геннадьевна с силой выдохнула воздух, и ее слюна прилипла к потолку.
А в это время Серафим Дмитриевич, после изнурительных ударов с разбегу о дверь, выбил ее и ворвался в ванную, но поскользнулся на каком-то плевке и упал, ударившись головой.
Александра Геннадьевна выволокла его и усадила на стул, а сама села ему на колени и стала так неприлично заигрывать, что Серафим Дмитриевич рассвирепел и даже решился поднять на нее руку. Александра Геннадьевна мгновенно уловила это и, слетев с колен мужа, молниеносно закатилась под кровать, а рука Серафима Дмитриевича, не найдя рожи Александры Геннадьевны, со всего размаху ударилась об пол, и Серафим Дмитриевич выбил себе два пальца.
Первую минуту, ошалев от боли, Тахтыров сидел смирно, а потом кинулся охлаждать распухшие пальцы. Для снятия нервного стресса он решил полежать в прохладной воде и, выпустив грязную, лег в пустую ванну, чтобы свежая вода постепенно омывала его тело.
Серафим Дмитриевич был невысокого роста и потому настолько хорошо умещался на дне ванны, что его можно было в ней хоронить. Когда вода поднялась ему до подбородка, он захотел изменить свое положение, но, как говорится, не тут-то было — он застрял и не мог пошевелить ни головой, ни ногами.
Серафим Дмитриевич здорово перепугался, так как понял, что обречен на постепенное утопление. Он принялся жалостно звать Александру Геннадьевну, чтобы она его освободила, но та, зная подлый характер Тахтырова, преспокойно лежала под кроватью и не высовывалась.
Прибывавшая вода залила Серафиму Дмитриевичу рот, и он лишился возможности кричать. Когда он совсем отчаялся, струя в кране внезапно выдохлась и оборвалась. Серафим Дмитриевич лежал, боясь шевельнуться, чтоб ему не натекло в нос, ожидая, когда кто-нибудь придет умыться. Но тут плевок Александры Геннадьевны, собравшись в каплю, сорвался с потолка и упал в ванну. Это и была та самая последняя капля, после чего вода затекла Серафиму Дмитриевичу Тахтырову в нос, заполнила легкие, и он захлебнулся.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
1914
На левую руку рикши, между плечом и локтем, англичане, нынешние хозяева острова, надевают бляху с номером. Есть простые номера, есть особенные. Старику сингалезу, рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо, достался особенный, седьмой номер.
#чтиво #читати #Бунин #русскаялитература #классическаяпроза
На левую руку рикши, между плечом и локтем, англичане, нынешние хозяева острова, надевают бляху с номером. Есть простые номера, есть особенные. Старику сингалезу, рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо, достался особенный, седьмой номер.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
1914
Да, только благодаря Востоку и болезням, полученным мной на Востоке, благодаря тому, что в Африке я убивал людей, в Индии, ограбляемой Англией, а значит, отчасти и мною, видел тысячи умирающих с голоду, в Японии покупал девочек в месячные жены, в Китае бил палкой по головам беззащитных обезьяноподобных стариков, на Яве и на Цейлоне до предсмертного хрипа загонял рикш, в Анарадхапуре получил в свое время жесточайшую лихорадку, а на Малабарском берегу болезнь печени, — только благодаря всему этому я еще кое-что чувствую и думаю.
#классическаяпроза #Бунин #русскаялитература #чтиво #читати
Да, только благодаря Востоку и болезням, полученным мной на Востоке, благодаря тому, что в Африке я убивал людей, в Индии, ограбляемой Англией, а значит, отчасти и мною, видел тысячи умирающих с голоду, в Японии покупал девочек в месячные жены, в Китае бил палкой по головам беззащитных обезьяноподобных стариков, на Яве и на Цейлоне до предсмертного хрипа загонял рикш, в Анарадхапуре получил в свое время жесточайшую лихорадку, а на Малабарском берегу болезнь печени, — только благодаря всему этому я еще кое-что чувствую и думаю.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Было место в Москве, называемое Птичьим рынком — барахолка, где можно было купить зверушку, цветок и многое другое. Однажды, когда мне едва перевалило за двадцать, я забрёл туда в поиске чего-то нужного. Проходя мимо длинного прилавка с растениями, я увидел странный лысый кактус с табличкой «Lophophora Williamsii». Название что-то напоминало. Я вспомнил, где я видел эти слова — в предисловии к книге Кастанеды.
#чтиво #читати #Пелевин #эссе #СССР #Кастанеда
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
— Здравствуйте, Маша, вот и свиделись, — пролепетал я. — Пойдемте пить кофе.
А что мне оставалось делать? Я, разумеется, не взял Машу ни за руку, ни под руку, она расхлябанно плелась рядом.
— Как дела, Маша? — Я оглянулся. Она словно нарочно отстала, чтоб дать мне ее рассмотреть с головы до пят. Ну, конечно же, все было не так ужасно. Обычная некрасивая сверстница — может, чуть старше. Простенько, почти бедно одетая — в зябкий до колен синий пуховик с капюшоном, ниже — джинсовые штанины и промокаемые сапожки.
— Дела? Превосходны, мой лазоревый. Я прямо с похорон…
#МихаилЕлизаров #русскаялитература #современнаяпроза
#чтиво #читати
А что мне оставалось делать? Я, разумеется, не взял Машу ни за руку, ни под руку, она расхлябанно плелась рядом.
— Как дела, Маша? — Я оглянулся. Она словно нарочно отстала, чтоб дать мне ее рассмотреть с головы до пят. Ну, конечно же, все было не так ужасно. Обычная некрасивая сверстница — может, чуть старше. Простенько, почти бедно одетая — в зябкий до колен синий пуховик с капюшоном, ниже — джинсовые штанины и промокаемые сапожки.
— Дела? Превосходны, мой лазоревый. Я прямо с похорон…
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
XXXIV
— Здравствуйте, Варвара Петровна.
— И тебе, умница, здравствовать. — Варька поклонилась.
— Какую форму, Варвара Петровна, прикажешь мне принять: книги, картинки, колобка, кубика, валика, палки, сумки, ремня, шапки, перчатки или шарфа?
— Будь колобком, — Варька приказала.
И стала умница Варькина круглым колобочком с веселым личиком, щечками румяными да глазками приветливыми.
И зажила Варька с колобком.
#чтиво #читати #Теллурия #ВладимирСорокин #русскаялитература #современнаяпроза
— Здравствуйте, Варвара Петровна.
— И тебе, умница, здравствовать. — Варька поклонилась.
— Какую форму, Варвара Петровна, прикажешь мне принять: книги, картинки, колобка, кубика, валика, палки, сумки, ремня, шапки, перчатки или шарфа?
— Будь колобком, — Варька приказала.
И стала умница Варькина круглым колобочком с веселым личиком, щечками румяными да глазками приветливыми.
И зажила Варька с колобком.
Forwarded from сибиреязвенный скотомогильник!!!/ профсоюз скуфьер?/Вестник некрокоммунизма / обводный канал.
Закрепив веревку к своему воротнику, повернувшись лицом к двери и чуть запрятав ножки за самовар, он сделал видимость самоубийства, как бы повиснув над столом. Глазки свои Николай Савельич умиленно прикрыл, ручки сложил на животике и принялся мечтать. От жалости к себе он даже немножко помочился в штаны. Часто нервно вздрагивая и открывая глазки: а вдруг он на самом деле повесился?
#советскаяпроза #ЮрийМамлеев #русскаялитература #чтиво #читати