Нас покормили обедом, но не дали ужина. Сидим, как глист из анекдота.

Кинотеатр Родина, Петроград. 17 мая 2024 года.

Нам дали ужинать и водки, теперь ничего не чувствуем.

гостиница Москва, Петроград. 17 мая 2024 года.

Узнал из третьих уст содержание книг Коэльо. Какие-то Эфиопские приключения Дона Хуева Кроули. Мечтайте, конечно, дальше, а даже "Числа" не сильнейшая из работ, и чего уж тут говорить...

Электротехнический завод Министерства путей сообщения, Петроград. 19 мая 2024 года.

На столе Симоненко зазвонил один из трех телефонов. Судя по длинным назойливым звонкам, вызывала междугородняя. Симоненко поднял трубку:
— Восемьдесят девятый слушает.
— Товаришь полковник?
— Да
— Здравия желаю, товарищ полковник, это капитан Дубцов говорит из Днепропетровска.
— Слушаю вас.
— Товарищ полковник, тут у нас... в общем я вам доложить хотел... да вот не знаю с чего начать...
— Начните с начала, капитан.
— В общем, товарищ полковник, у нас вдоль маленьких домиков белых акация душно цветет. И здесь недалеко, полчаса от Днепропетровска, село Жупаница, одна хорошая девочка Лида на улице Южной живет.
— Так. Ну и что?
— Ее золотые косицы, товарищ полковник, затянуты, будто жгуты. А по платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы.
— Так.
— Вот. Ну вовсе, представьте, неловко, что рыжий пройдоха Апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ее утром постель.
— Это кто?
— Да еврей один, спекулянт, гнусная личность. Но дело не в нем. Я думаю, товарищ полковник, не зря с одобрением веселым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем приходит она. В оконном стекле отражаясь, товарищ полковник, по миру идет не спеша, хорошая девочка Лида...
— Да чем же она хороша? — прижав трубку плечом к уху, полковник закрыл лежащее перед ним дело, стал завязывать тесемки.
— Так вот, спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живет. Он с именем этим ложится, он с именем эим встает! Недаром ведь на каменных плитах, где милый ботинок ступал, "Хорошая девочка Лида!" с отчаянья он написал!
— Ну а почему вы нам звоните? Что, сами не можете допросить? У вас ведь свое начальство есть. Доложите Земишеву.
— Так в том–то и дело, товарищ полковник, что докладывал я! Два раза. А он как–то не реагировал. Может занят... может что...
— Ну а почему именно мне? Ведь вас Пузырев курирует.
— Но вы ведь работали у нас, товарищ полковник, места знаете...
— Знаю–то знаю, но что из этого? Да и вообще, ну написал этот парень, ну и что?
— Так, товарищ полковник, не может людей не растрогать мальчишки упрямого пыл!
— Да бросьте вы. Так, капитан, Пушкин влюблялся, должно быть, так Гейне, наверное, любил.
— Но, товарищ полковник, он ведь вырастет, станет известным!
— Ну и покинет, в конечном счете, пенаты свои...
— Но окажется улица тесной для этой огромной любви! Ведь преграды влюбленному нету, смущенье и робость — вранье! На всех перекрестках планеты напишет он имя ее. Вот ведь в чем дело!

Полковник задумался, потер густо поросшую бровь. Капитан тоже замолчал. В трубке слабо шуршало, и изредка оживали короткие потрескивания. Прошла минута.

— Говорите? — зазвенел близкий голос телефонистки.
— Да, да, говорим, — заворочался Симоненко.
— Говорим, говорим, — отозвался Дубцов. — Ну так, что ж делать, Сергей Алексаныч?

Симоменко вздохнул:
— Слушай, капитан... ну и пусть, в конце концов, он пишет.
— Как так?
— Да вот так. Пусть пишет. На полюсе Южном — огнями. Пшеницей — в кубанских степях. А на русских полянах — цветами. И пеной морской — на морях.
— Но ведь товарищ полковник, так он и в небо залезет ночное, все пальцы себе обожжет...
— Правильно. И вскоре над тихой землею созвездие Лиды взойдет. И пусть будут ночами светиться над нами не год и не два на синих небесных страницах красивые эти слова. Понятно?
— Понятно, товарищ полковник.
— А спекулянта этого, как его...
— Апрель, Семен Израилевич.
— Вот, Апреля этого передайте милиции, пусть она им занимается. Плодить спекулянтов не надо.
— Хорошо, товарищ полковник.
— А Земишеву привет от меня.
— Обязательно передам, товарищ полковник.
— Ну будь здоров.
— Всего доброго, товарищ полковник.

#чтиво #читати

16.05

Попали мы с Андрюхой в Сибирский филиал ВНЦПЗ 16 майя и зажили – и-и…

Попали весело: вышли одновременно из передней и задней дверей автобуса № 40 на остановке «Свечной завод».


#чтиво #читати

Федор наблюдал за конвоем из-за ограды. Шестерых заключенных вела казачья сотня – несколько всадников впереди, несколько позади. Остановились за кладбищем, поставили столбы, привязали преступников. Федор слышал, как один из привязанных что-то крикнул, но ветер донес до него одно слово – «точнее…». Прогремел выстрел, и за ним долетела, поглотила Федора тишина. На обратном пути к мужику подъехал казак...


#российскаялитература #современнаяпроза #ГлебДиденко
#чтиво #читати

6:55. Будильник

В дверь позвонили, как только Галина Николаевна завела тесто на оладушки. Телеграмма, что ли, подумала она с некоторым беспокойством и крикнула:
– Инна, открой!
– Мам, я в туалете, сама открой!

Галина Николаевна сообразила, что будильник у дочери трещал, как обычно, пятнадцать минут с коротенькими перерывами – значит, просыпалась, переставляла минуты на три и вновь зарывалась под одеяло – а умолк совсем недавно, стало быть, Инна нырнула в утренний моцион, и это всерьез и надолго. Галина Николаевна вздохнула, вытерла руки и пошла открывать.
Звонил не почтальон, конечно, какой почтальон в такую рань, и не соседка Надя с ритуальным запросом соли, лаврушки или мясорубки – Надя умела озадачивать, – а больше никаких вариантов Галине Николаевне по дороге к двери не придумалось, добавим это к списку преимуществ малогабаритной квартиры: по пути испугаться не успеваешь, это, значит, к “мыть полы несложно” и “до туалета бежать недолго”, хотя толку-то, если дочь его занимает по полдня.

За дверью стоял мальчик – небольшой и очень расхлюстанный. Коричневое пальто в крупную клетку перекошено и топорщится, из-под ворота в художественном разнообразии рвутся фрагменты шарфа, воротника и пионерского галстука, форменные штаны сто лет не глажены, полусапожки сношены до белесых полос и полурасстегнуты, лохматая кроличья шапка с завязанными на затылке ушами скрывает пол-лица. Класс пятый примерно.

– Здрасьте, мы макулатуру собираем, у вас газет нету? – сипло спросил мальчик, не отвлекаясь от сковыривания заусенца на указательном пальце.

Пятый “В”. И руки все в цыпках, хотя ногти, как ни странно, подстриженные и сравнительно чистые.

– Ибрагимов, ты чего с утра по квартирам трезвонишь? – прошипела Галина Николаевна. – Люди на работу собираются вообще-то.

– Ой, – сказал Ибрагимов, отступив на шаг, задрал шапку, словно рыцарское забрало, она тут же съехала, он опять задрал ее и придержал, всматриваясь. – Здрасьте, Галин Николавна. Так макулатура же. Стране нужна бумага, сами говорили.

– Не наглей, пожалуйста, Ибрагимов. Я не говорила в семь утра…
– Во, у вас газеты там, можно взять?

Ибрагимов ткнул кровящим заусенцем Галине Николаевне за спину. Она, с трудом удержавшись от того, чтобы отлаять наглеца, сказала:
– Нет, нельзя.

Ибрагимов открыл рот, закрыл, моргнул и пошел к квартире Костюков. Галина Николаевна, только решившая завести его за шкирку в прихожую и быстренько привести в порядок маникюрными ножницами, всполошилась:
– Ты куда?

Ибрагимов пожал плечами и потянулся к звонку.
– Не вздумай. Там ребенок маленький, разбудишь.
– А, – сказал Ибрагимов и с грохотом ссыпался по лестнице.
– Не трезвонь!.. – крикнула Галина Николаевна вслед, вздохнула и вернулась в прихожую.

– Кто был? – поинтересовалась Инна, завершая оформление бывшей роскошной косы, беспощадно обрезанной по осени в куцый хвост.
– Да Ибрагимов наш из пятого, представляешь? Обалдел совсем, макулатуру ему. Еще бы в пять утра вломился.
– Так отдала бы, мне тащить меньше, – сказала Инна, кивая на аккуратно увязанную с вечера пачку газет.

– Вот еще. Он, значит, рекордсмен, а ты без макулатуры явишься.
Инна пожала плечами.
– Разница-то, кто. Мы же за школу, так? Школа макулатуру получит, вот и ладно.

– И все ее принесут, только дочь завуча не удосужится.
– О-о. Это, конечно, позор на весь город. В газетах напишут.
– Кабы ты их читала еще, – заметила Галина Николаевна. – Дискотеки одни на уме… Так. Ты накрасилась, что ли?
– О господи, – сказала Инна и ушла в свою комнату.
– Не вздумай накрашенной заявиться! – крикнула Галина Николаевна вслед. – Еще и моей косметикой, да? Ее сперва заслужить надо, и не танцульками, она польская, между прочим, мне ее коллеги от всего района…

Она резко замолчала, пытаясь сообразить, откуда в ее голове взялась фраза: “Танцуешь с бездельниками, вместо того чтобы заниматься. Куда ты катишься, Галина? На панель?” Еще там было что-то про помаду. Фраза взялась явно из юности, но ни мама, ни кто-либо еще такого не говорили, в этом Галина Николаевна была уверена.

Так и не вспомнив, она вернулась на кухню, взялась было за оладьи, но тут же отставила тазик с тестом и вышла в коридор. Так и есть: Инна уже обулась и теперь вдевалась в пальто. Глаза и губы у нее впрямь были подведены. Чуть-чуть.
– Инн, а как же завтрак? – растерянно спросила Галина Николаевна.
– Я не хочу, спасибо, – ответила Инна, закинула на плечо сумку и вышла.
– Я же оладушки, ты же любишь, – тихо сказала Галина Николаевна вслед.
Она потопталась на месте, посмотрела на увязанную пачку газет, вздохнула и пошла убирать тесто. Авось до вечера не пропадет.

7:25. Утренняя почта

Пропавшая к первому этажу надежда вдруг оправдалась: жутковатенькая бабка с кислым запахом изо рта, открывшая дверь в квартиру с тоже ничего себе так запашком, оказалась вообще не вредной, орать не стала, обозвала хорошим мальчиком и тимуровцем, позволила забрать две неровных стопки газет, журналов и брошюр из угла прихожей, нашла веревочку, чтоб перевязать, дала попить, а еще сунула два мятных пряника, твердоватых, но симпатичных.

В следующий раз надо сразу идти с первого, а не с девятого этажа.

Журналы были ерундовыми, без рассказов, фоток и картинок, и мелкими, перевязывать неудобно: “Блокнот агитатора”, решения каких-то древних, двадцать третьего и двадцать четвертого еще, съездов, ну и всяких пленумов, – их бабка посоветовала сверху и снизу проложить газетками, чтобы какой-нибудь дурак не докопался, Ибрагимов не понял, но спорить не стал.
Зато теперь у Ибрагимова был обменный фонд. Довольно солидный: пачка газет на три кило, а “Блокнотов агитатора” – на четыре с лишним, он взвесил добычу прихваченным дома безменом, едва выскочил из подъезда.

Вот теперь начиналась настоящая охота.

Ибрагимов заорал, как Виннету, сын Инчу-Чуна, и быстренько, пока из окон за такое не прилетело, поскрипел к школе мимо дорожек по неглубоким сугробам – так короче и прикольнее. Дорожки были коричневыми от песка, а сугробы – голубыми в искорку.

Школа была еще черно-синей вокруг ярко-желтых прямоугольничков окон, но по кромкам тоже искрила и блестела. Прямо из-за ее крыши всходило солнце.

7:45. От всей души

Солнце и мороз ярились, как у Пушкина, обещая день чудесный. По пути на работу Галина Николаевна успокоилась и почти даже развеселилась, на секундочку остановившись понаблюдать за тем, как банда воробьев нагло уворовала корку у туповатого голубя. А ведь нельзя на работе и даже на подходах к ней веселиться, давно установлено.

Скандал кипел метрах в двадцати от ворот школы. Заводилой выступала, вот уж от кого не ожидалось, Наташа, юная географичка, только из педа. Она костерила кого-то явно некрупного, судя по тому, что умудрялась заслонять его своей изящной до изумления фигуркой, время от времени гневно простирая длань в кожаной перчатке в сторону школы, пронзительно голубого неба и понурой второклашки с саночками. Компания акселератов из десятого “А”, посмеиваясь, любовалась происходящим с безопасного расстояния.
– Здравствуйте, Наталья Викторовна, – сказала Галина Николаевна, подходя. – Что здесь, собственно… Так. Опять ты, Ибрагимов?

Ибрагимов стоял, как пионер-герой со стенда на втором этаже школы: глядя в снег, но с прямой спиной, расставив ноги и держа, будто на коромысле, весомые связки газет вместе со сменной обувью, а вдобавок пытаясь не уронить ремень сумки с плеча. Олимпийский Мишка на сумке многозначительно косился в сапоги, по-прежнему полурасстегнутые и нахватавшие с полведра снега каждый. На слова Галины Николаевны Ибрагимов не отреагировал.

– Здравствуйте, Галина Николаевна, – громко сказала Наташа, пылающая праведным гневом. – Полюбуйтесь, пожалуйста: пятиклассник, здоровый лоб, отбирает макулатуру у младших. Не стыдно, а?

– Та-ак, – протянула Галина Николаевна, бросив взгляд на бормочущую что-то второклашку. Потертые санки занимала перевязанная пачка журналов, глядя в небо странно знакомой оранжевой обложкой. В памяти снова, совсем уже невпопад, мелькнула утренняя фраза про танцульки. Галина Николаевна нахмурилась, по-настоящему свирепея, краем глаза зацепила акселератов, которые тут же, пряча лица, рванули к школе, и второклашку. Та всхлипнула и попыталась повторить то, что твердила, погромче. Писк утонул в грохоте Наташиного: “А много ли пионерской чести принесет тебе и твоему классу добытая таким образом победа?” – но Галина Николаевна, кажется, разобрала.
– Наталья Викторовна, секундочку, – велела она.
Дождалась неохотной паузы и уже вполне четко услышала:
– Он не отбирал. Он не отбирал.
– Ты хочешь сказать, он, – Галина Николаевна показала на Ибрагимова, – не отбирал у тебя макулатуру? А кто же тогда?
– Никто, – сказала второклашка. – Он сказал, меняться. Я не поняла. А он сказал, что у него больше, так что мне лучше будет, и весы достал, а потом его ругать начали. А он не отбира-ал.

Второклашка заревела в голос. Наташа растерянно посмотрела на нее, на Галину Николаевну, на Ибрагимова, оценила размеры пачек и спросила дрогнувшим голосом:
– Ибрагимов, ты правда… Просто поменяться хотел? Но зачем?
Ибрагимов смотрел на снег. Второклашка объяснила сквозь рев:
– Он сказал, что фанта-астика.
Наташа поспешно присела рядом с нею и то ли попыталась успокоить, то ли зарыдала вторым голосом. Галина Николаевна вполголоса спросила:
– А чего ты не объяснил-то нормально?
Ибрагимов дернул плечом и поинтересовался, не поднимая головы:
– А меня спросили?
Галина Николаевна повертела в руке свою макулатуру и сухо сказала:
– Ладно, иди уже. Звонок скоро.