Ребенок лежал в корзине рядом с кроватью, на нем были комбинезон и белый чепчик. Корзинку недавно подновили, выстлали стегаными одеяльцами и перевязали светло-голубыми лентами. Три сестры, совсем маленькие, мать, которая не так давно встала с постели и была еще сама не своя, и бабушка стояли вокруг ребенка и смотрели, как он таращит глаза и время от времени подносит ко рту кулак. Он не улыбался, не смеялся, только моргал время от времени и несколько раз подряд высовывал кончик языка, когда одна из сестер дотрагивалась до его подбородка. Отец был на кухне и слышал, как они играют с ребенком.
– Кого ты любишь, маленький? – сказала Филис и пощекотала ему подбородок.
– Он любит нас всех, – сказала Филис, – но больше всех он любит папу, потому что папа тоже мальчик.
Бабушка села на край кровати и сказала:
– Поглядите на эту крохотную ручку! Пухленькая-то какая. И пальчики! Совсем как у мамы.
– Ну разве он не прелесть? – сказала мать. – Такой крепенький, чудо ты мое. – Потом наклонилась, поцеловала ребенка в лоб и дотронулась рукой до одеяла. – Мы тоже все его любим.
– А на кого он похож, на кого он похож? – спросила Элис, и все еще теснее сгрудились вокруг корзины, чтобы посмотреть, на кого похож ребенок.
– Глаза у него красивые, – сказала Кэрол.
– У  всех младенцев красивые глаза, – сказала Филис.
– А губы дедушкины, – сказала бабушка. – Посмотрите, какие у него губы.
– А нос! А нос! – не унималась Элис.
– Что – нос? – переспросила мать.
– Он похож на чей-нибудь нос, – ответила девочка.
– Ну не знаю, – сказала мать. – Не вижу ничего такого.
– И губы… – продолжала ворковать бабушка. – И пальчики… – сказала она, раскрыв кулачок и распрямив ребенку пальцы.
– Ни на кого он не похож, – сказала Филис.
И они придвинулись еще ближе.
– Я знаю! Я знаю! – сказала Кэрол. – Он похож на папу!
И они опять принялись разглядывать младенца.
– А на кого похож папа? – спросила Филис.
– На кого похож папа? – повторила за ней Элис, и они все разом обернулись в сторону кухни, где за столом сидел отец, спиной к ним.
– Да ни на кого! – сказала Филис и тихо заплакала.
– Тсс, – сказала бабушка, отвела глаза в сторону, а потом снова посмотрела на ребенка.
– Папа ни на кого не похож! – сказала Элис.
– Но он же должен быть похож хоть на кого-то, – сказала Филис и вытерла глаза одной из лент; и все, кроме бабушки, посмотрели на отца, который сидел за столом.
Он развернулся, не вставая со стула, лицо у него было белое и пустое.

#РеймондКарвер #американскаялитература #современнаяпроза #читати

Боль исходила отовсюду, а ее причиной было растущее усилие, с которым на него давили мягкие стены его дома. Раньше ему казалось, что он будет бесконечно расширяться, пока не займет собой все существующее пространство, а теперь оказалось, что мир вокруг решил сдавить его в точку, вернуть все к тому моменту, когда сон, еще безвредный и непонятный, только начинался.

Но он уже не мог исчезнуть. Он был просто не в состоянии поддаться сдавившей его силе – он мог только страдать и ждать, когда страдание кончится. Страшные спазмы сминали и скручивали его, он уже решил, что вечность отныне и будет такой, когда рядом с той областью его тела, которой он слышал звуки и ощущал слабое красноватое мерцание, вдруг появился просвет, и он почувствовал, как вся вселенная с безжалостной силой выталкивает его в место, которого раньше не было.

#ВикторПелевин #русскаялитература #современнаяпроза #читати

Город – это абьюзер, но от него никуда не уйти. Сериал для домохозяек «Секс в большом городе» в оригинале назывался «Sex& the City», и весь смысл в том, что именно с городом у стареющих героинь романтические, а на самом деле токсичные отношения.

Попасная. Один мужчина ехал на велосипеде. Они всегда здесь едут на велосипеде. Ты идёшь в колонне по военной дороге, а по обочине всегда едет кто-то на велосипеде. Из одного мёртвого города в другой. И в самом мёртвом городе тоже едет. По каким-то своим делам. За водой, едой или навестить кого-то. Кто тоже здесь живёт. В какой-то халупе, забив бесстекольные окна фанерой, разводя огонь на полу.

Деревня может стать спасением. Автономное печное отопление. Дрова вокруг – деревья – руби не хочу. В огороде картошка, в подвале закатки. Но вот он едет, странный человек, едет на велосипеде по своему мёртвому городу. Он не хочет, чтобы город умер без него. И сам не хочет умереть без города. У него токсичные отношения. Или любовь. Или это одно и то же.

#ГерманСадулаев #АрсенМамакаев #русскаялитература #эссе #читати

Самая яркая из загробных лампочек, конечно, лампочка Ильича, совпадающая с самым первым и самым коротким анекдотом о новых русских: «коммунизм» (выражение «новые русские» придумал не журнал «Newsweek», как принято думать, а Чернышевский). Из Ленина получилась очень яркая спираль. Поэтому странно, что никто до сих пор не поминает Вовчика Симбирского в качестве родоначальника новых русских. Пройдет лет сто-двести, и историки будут гадать – то ли знамена в нашей стране были цвета пиджаков, то ли пиджаки – цвета знамен, то ли все это рок-н-ролл и русско-сибирский гештальт.


#ВикторПелевин #русскаялитература #современнаяпроза #читати

Дом содрогнулся. Тестомешалка завелась и пошла ритмичными толчками бить тесто. Начался замес.

– Телевизор унесли, – бубнила баба Валя, глядя мимо Чурбанова. – Я на заводе на этом работала ещё в блокаду, на тестомешалке. Работает тестомешалка, и город может жить. Работает завод, и город живёт. Булочку есть можно, вся жизнь в ней. Вот и я как будто вечная, а всё потому, что я хлебом одним питаюсь, потому что всё хлеб ем. Петя умер, все умерли, а я хлеб всё ем и вечно всё живу. Аквариум мне разбили, а это Петин был аквариум. Это всё кредиты вот эти все. Вот у нас центральное всё отопление, а сунуть бы их в печку, да и дело с концом, а так всё неудобно…

#КсенияБукша #русскаялитература #современнаяпроза #читати

Огромная, ровная поступь какого-то мамонтейшего мамонта.

И вот — нет силы. Нет силы прихлопнуть Машино завтра. И на черте, отмеченной чуть приметным пунктирным дыханием, схватились насмерть два Мартин Мартиныча: тот, давний, со Скрябиным, какой знал: нельзя — и новый, пещерный, какой знал: нужно. Пещерный, скрипя зубами, подмял, придушил — и Мартин Мартиныч, ломая ногти, открыл дверь, запустил руку в дрова… полено, четвертое, пятое, под пальто, за пояс, в ведро — хлопнул дверью и вверх — огромными, звериными скачками.

Двадцать девятое. Но пещерный бог набил брюхо с самого утра, милостиво загудел — и пусть там дыры, пусть обросший зубами Обертышев считает поленья — пусть, все равно: только бы сегодня; «завтра» — непонятно в пещере; только через века будут знать «завтра», «послезавтра».

Огромная, ровная поступь какого-то мамонтейшего мамонта.


#ЕвгенийЗамятин #русскаялитература #классическаяпроза #читати