Я иной раз удивляюсь, что мы легкомысленно уделяем все внимание тяжелой, но несколько чуждой нам форме кабалы, называемой рабовладением, когда и на Юге, и на Севере существует столько жестоких и тонких видов рабства. Тяжко работать на южного надсмотрщика, еще тяжелее – на северного, но тяжелее всего, когда вы сами себе надсмотрщик. А еще говорят о божественном начале в человеке! Посмотрите на возчика на дороге: днем ли, ночью ли – он держит путь на рынок. Что в нем осталось божественного? Накормить и напоить лошадей – вот его высшее понятие о долге. Что ему судьба в сравнении с перевозкой грузов? Ведь она работает на сквайра Ну-ка Поживей. Что уж тут божественного и бессмертного?

Я посмотрел на маму. Она всегда была красивой женщиной, и очень доброй ко всему окружающему миру, но кроме себя, раз не смогла выгнать нашего отца засранца из семьи, пока было еще не поздно. А может, она просто боялась остаться одна? Я часто задавал ей вопросы, почему мы не собрали вещи и не сбежали? Или почему она его не послала куда подальше? Почему не вызывала полицию? Чего опасалась? Ответ всегда был один: «ох, сынок…вырастешь – поймешь. А пока лишь знай, что мне очень стыдно перед вами».

– Знаешь, мне тоже страшно…– тихо-тихо сказал Мар.
– Ты о чем?
– Боюсь закончить, как мой отец.
– Почему ты этого боишься?
– Говорят, что зависимости – это наследственный фактор. Что, если я, рано или поздно, под натиском жизни, общества и проблем стану таким же? Ведь дети часто повторяют ошибки своих родителей!

Так что я быстро забежала домой, заклеила пострадавшие пальцы, переоделась, переобулась, взяла подаренные родственниками деньги на мой день рождения, который был в августе, и пошла на встречу.

🔠ледно-красные бабочки на потолке уменьшились до ничтожно маленького размера, а пару лет назад в детских фантазиях они поражали размахом гигантских крыльев, сравнимым с шириной комнаты. Облезлые наклейки с диснеевскими принцессами на спинке кровати частично посходили. Кому-то время стёрло часть головы, кому-то руку или ногу. Только Эшли и я могли восстановить в памяти их первоначальный вид, ведь это наши с ней пальчики когда-то старательно и гордо портили мебель, клея девчачьи мечты… Мы выросли, мы слишком быстро выросли!

– Я бы предпочел, чтобы ты стрелял на огороде по жестянкам, но знаю, ты начнешь бить птиц. Если сумеешь попасть в сойку, стреляй их сколько угодно, но помни: убить пересмешника большой грех.

Я впервые слышала, чтоб Аттикус про что-нибудь сказал – грех, и спросила мисс Моди, почему грех.

– Твой отец прав, – сказала мисс Моди. – Пересмешник – самая безобидная птица, он только поет нам на радость. Пересмешники не клюют ягод в саду, не гнездятся в овинах, они только и делают, что поют для нас свои песни. Вот поэтому убить пересмешника – грех.

Tomorrow, and tomorrow, and tomorrow,
Creeps in this patty pace from day to day,
To the last syllable of recorded time;
And all our yesterdays have lighted fools
The way to dusty death. Out, out brief candle!
Life’s but a walking shadow, a poor player
That struts and frets his hour upon the stage
And then is heard no more; it is a tale
Told by an idiot, full of sound and fury,
Signifying nothing.

Все завтра, снова завтра, снова завтра
День ото дня ползет в неспешном темпе,
До слог последних времени и хроник.
А наши все вчера лишь осветили
Глупцам дорогу к глупой, пыльной смерти.
Прочь! Прочь, свеча ничтожная!
Что жизнь? — Всего лишь тень;
Актер, что жалко тужится на сцене,
Чтобы затем навек с нее исчезнуть;
Рассказ безумца, полный

ярости и звуков

,
Но полностью лишенный капли
Смысла.