Бодрум travel
Здесь все и началось: ремесла и мореплавания, виноделие и городская планировка, беспощадные правители и семейные водохранилища. Греки умели выбирать место жительства – посреди островов, среди лазурных бухт и заливов, с оливовыми и сосновыми горами они жили припеваючи. Возможно, некогда наши представления о рае были связаны именно с эллинистическими, а не итальянскими пейзажами.
Мягкий климат располагает к знакомству (и, конечно, сожительству) и с нечеловеческими созданиями. Из кустов самшита около руин крепостной стены выползет кошка; в кафе на пляже, пока ожидаешь сибаса, закусывая салатом из йогурта, помидоров, трав, не заметно приляжет в тени старый городской пес; в крепости Святого Петра замрешь, сраженный, от встречи с диким павлином – последним обитателем птичника из доковидного времени; на набережной на яхтовом канате приметишь воробья, который (как поваренок) очистит о волокна клюв; и посреди сосновых крон не посмеешь тревожить воркующих горлиц.
Мягкий климат формирует мягкий, гостеприимный нрав, проявление которого наилучшим образом находит себя в трапезах – завтраках и ужинах, перекусах. Еда как повод для встречи: местные говорят, что Бодрум известен мандаринами, оливками, миндальными садами, а с недавних пор и винами. За каждым продуктом, его приготовлением и подачей стоит частная история. Как порой ее не хватает у нас, на севере.
Здесь все и началось: ремесла и мореплавания, виноделие и городская планировка, беспощадные правители и семейные водохранилища. Греки умели выбирать место жительства – посреди островов, среди лазурных бухт и заливов, с оливовыми и сосновыми горами они жили припеваючи. Возможно, некогда наши представления о рае были связаны именно с эллинистическими, а не итальянскими пейзажами.
Мягкий климат располагает к знакомству (и, конечно, сожительству) и с нечеловеческими созданиями. Из кустов самшита около руин крепостной стены выползет кошка; в кафе на пляже, пока ожидаешь сибаса, закусывая салатом из йогурта, помидоров, трав, не заметно приляжет в тени старый городской пес; в крепости Святого Петра замрешь, сраженный, от встречи с диким павлином – последним обитателем птичника из доковидного времени; на набережной на яхтовом канате приметишь воробья, который (как поваренок) очистит о волокна клюв; и посреди сосновых крон не посмеешь тревожить воркующих горлиц.
Мягкий климат формирует мягкий, гостеприимный нрав, проявление которого наилучшим образом находит себя в трапезах – завтраках и ужинах, перекусах. Еда как повод для встречи: местные говорят, что Бодрум известен мандаринами, оливками, миндальными садами, а с недавних пор и винами. За каждым продуктом, его приготовлением и подачей стоит частная история. Как порой ее не хватает у нас, на севере.
❤8🐳6❤🔥5
Санкт-Петербург travel
Кажется, есть формальные причины наведываться в город — скажем, выступить на научной конференции, но более теплый климат севера (гольфстримово достижение последних лет) делает улочки и проспекты Петербурга более приятными для прогулки. Бывшая столица в нетуристический день напоминает опустевший лабиринт минотавра: каменные и мраморные плиты Большого и Среднего проспекта Васильевского острова не нагреваются под перпендикулярным светом, и так ходишь (как пакмэн в лабиринте среди призраков) по тротуарам, пьешь за уличным столом кофе, пробуешь самаркандский плов (как и грузинская, узбекская кухня — лучшая в Петербурге), а пасхальным утром по винни-пуховскому правилу идешь в гости и пробуешь куличи и яйца.
Местного жителя от гостя отличает отношение к достопримечательности. Коренной горожанин порой не подозревает, что на центральной площади стоит важная крепость, а на перекрестке расположился дом-музей NN. Это само собой разумеющиеся вещи, как то: дуб — дерево, роза — цветок, «Подписные издания» — на Литейном проспекте, в выходной день лучше гулять не в, а вокруг Петропавловской крепости (по весне — как с голландской гравюры). Конечно, обитатель из центральной России не претендует на звание «петербуржец», но после многих поездок входит с городом в приятельские отношения, когда во время прогулки обращается не к навигатору, а мысленной карте.
Кажется, есть формальные причины наведываться в город — скажем, выступить на научной конференции, но более теплый климат севера (гольфстримово достижение последних лет) делает улочки и проспекты Петербурга более приятными для прогулки. Бывшая столица в нетуристический день напоминает опустевший лабиринт минотавра: каменные и мраморные плиты Большого и Среднего проспекта Васильевского острова не нагреваются под перпендикулярным светом, и так ходишь (как пакмэн в лабиринте среди призраков) по тротуарам, пьешь за уличным столом кофе, пробуешь самаркандский плов (как и грузинская, узбекская кухня — лучшая в Петербурге), а пасхальным утром по винни-пуховскому правилу идешь в гости и пробуешь куличи и яйца.
Местного жителя от гостя отличает отношение к достопримечательности. Коренной горожанин порой не подозревает, что на центральной площади стоит важная крепость, а на перекрестке расположился дом-музей NN. Это само собой разумеющиеся вещи, как то: дуб — дерево, роза — цветок, «Подписные издания» — на Литейном проспекте, в выходной день лучше гулять не в, а вокруг Петропавловской крепости (по весне — как с голландской гравюры). Конечно, обитатель из центральной России не претендует на звание «петербуржец», но после многих поездок входит с городом в приятельские отношения, когда во время прогулки обращается не к навигатору, а мысленной карте.
❤15👍3🐳3
В Туле только и разговоров о Туле
Город – это сумма историй, а архитектура - те немногие из них, что застыли во времени и не прошли сквозь сито перемен. Они по причуде и случайности задержались в мире больше положенного, а мы, горожане, можем при должном отношении рассказывать о них.
А еще в субботу, 25 апреля, в Туле (кластер «Октава») в 15:00 поговорим с писателями Вячеславом Ставецким, Дмитрием Захаровым, Дарьей Промч и Ириной Богатыревой о том, как создавать свои миры в литературе.
Город – это сумма историй, а архитектура - те немногие из них, что застыли во времени и не прошли сквозь сито перемен. Они по причуде и случайности задержались в мире больше положенного, а мы, горожане, можем при должном отношении рассказывать о них.
А еще в субботу, 25 апреля, в Туле (кластер «Октава») в 15:00 поговорим с писателями Вячеславом Ставецким, Дмитрием Захаровым, Дарьей Промч и Ириной Богатыревой о том, как создавать свои миры в литературе.
❤9🐳6❤🔥5🕊3
Вот – книга, картина, музыка, кино, здание или изящный предмет быта. Произведения искусства могут до того впечатлить, что сам читатель/зритель/слушатель ненароком захочет повторить эту дофаминовую ловушку. Но как подступиться к созданию рассказа или короткого метра? В самом начале пути ученик, ведомый наитием и воодушевлением овладеть формой, находится в левом крыле Гауссова распределения: он не так много знает образцов своего предмета, не вполне владеет теорией и не представляет, чего ради его влечет литература или архитектура.
Ученик принимается читать и слушать мастеров прошлого и непокорных современников. Культура – это воздух, и ученик, обретя посредством изучения искусства контекст, вдруг начинает дышать ей чуть-чуть сознательнее. Он жадно, со страстью, со студенческой пытливостью будет вгрызаться в Манна и Фуко, переслушивать Адамса и Мусоргского, всматриваться в работы Шишкина и Сорольи, пересматривать Киорастами и Соррентино, чтобы их методы суметь воспроизвести в своих первых самостоятельных работах. В них будет много автоматизма – как и в жизни в целом, в которой едва ли находится время для проявления индивидуальности – пробиться сквозь который можно отнести к цели художественного поиска.
Но время идет. Книг перечитывается все больше, фильмы откладываются десятками, музыка слушается на повторе, и приобщение к культуре не дает и шанса ученику стать мастером. В этот момент он поднимается на Гауссов пик, ставит на нем университетский флажок «интеллектуал» и в тишине оглядывается на простор. Ученик мог бы продолжать изучение наук, в конце концов еще не прочитаны книги африканских писателей, не посмотрено кино восточных стран, не прослушана музыка заводских латинских окраин. В конечном счете за чтением, просмотром и прослушиванием стоит агоническая погоня за тем мироощущением, жить которым не хватает сил. Знание мира требует особой перенастройки зрения и органов восприятия, и здесь никакая классика не может быть инструментом.
Эта качественная перемена лежит в плоскости жизни. Порой чрезвычайно яркой, порой непримечательной. Блики солнца в кустах сирени; длительное летнее застолье; разговор с попутчиком в поезде или значительное дело вроде принятия ответственности за других людей или совершения выбора – то, что связано с непосредственным проживанием жизни, открывает путь к художественному мастерству. Чуткость и милосердие, наблюдательность и любопытство заменяют многотомные книги. Ученик сходит в правое крыло Гауссова распределения. Он забывает авторов и течения, фильмы смотрит нехотя, музыку слушает в уместной для нее ситуации. Больше ему не надо стимулировать переживание мира. Он и так с ним – каждый день, вокруг и внутри него.
Самый важный роман – тот, который не написан. Самая важная музыка – та, которая напевается в машине и тотчас забывается. Самое важное кино – то, которое заметно лишь секунду в городском парке. У искусства нет начала и конца.
Ученик принимается читать и слушать мастеров прошлого и непокорных современников. Культура – это воздух, и ученик, обретя посредством изучения искусства контекст, вдруг начинает дышать ей чуть-чуть сознательнее. Он жадно, со страстью, со студенческой пытливостью будет вгрызаться в Манна и Фуко, переслушивать Адамса и Мусоргского, всматриваться в работы Шишкина и Сорольи, пересматривать Киорастами и Соррентино, чтобы их методы суметь воспроизвести в своих первых самостоятельных работах. В них будет много автоматизма – как и в жизни в целом, в которой едва ли находится время для проявления индивидуальности – пробиться сквозь который можно отнести к цели художественного поиска.
Но время идет. Книг перечитывается все больше, фильмы откладываются десятками, музыка слушается на повторе, и приобщение к культуре не дает и шанса ученику стать мастером. В этот момент он поднимается на Гауссов пик, ставит на нем университетский флажок «интеллектуал» и в тишине оглядывается на простор. Ученик мог бы продолжать изучение наук, в конце концов еще не прочитаны книги африканских писателей, не посмотрено кино восточных стран, не прослушана музыка заводских латинских окраин. В конечном счете за чтением, просмотром и прослушиванием стоит агоническая погоня за тем мироощущением, жить которым не хватает сил. Знание мира требует особой перенастройки зрения и органов восприятия, и здесь никакая классика не может быть инструментом.
Эта качественная перемена лежит в плоскости жизни. Порой чрезвычайно яркой, порой непримечательной. Блики солнца в кустах сирени; длительное летнее застолье; разговор с попутчиком в поезде или значительное дело вроде принятия ответственности за других людей или совершения выбора – то, что связано с непосредственным проживанием жизни, открывает путь к художественному мастерству. Чуткость и милосердие, наблюдательность и любопытство заменяют многотомные книги. Ученик сходит в правое крыло Гауссова распределения. Он забывает авторов и течения, фильмы смотрит нехотя, музыку слушает в уместной для нее ситуации. Больше ему не надо стимулировать переживание мира. Он и так с ним – каждый день, вокруг и внутри него.
Самый важный роман – тот, который не написан. Самая важная музыка – та, которая напевается в машине и тотчас забывается. Самое важное кино – то, которое заметно лишь секунду в городском парке. У искусства нет начала и конца.
❤12🐳4❤🔥1🤔1
Прочитано в апреле
«Генерал и его армия», Георгий Владимов
Историей не движут. Она – лавина, прилив, которые остановить, а тем более понять, не может один человек. Пусть он будет хоть генеральный секретарь, хоть генерал, хоть связист. Владимов написал о Второй мировой войне так, как пишут античные эпосы. Вспоминаются сцены из «Иллиады», когда Владимов пишет об перемещениях народов. Даже сомнения генерала – уж куда, а туда, в сердце, истории сложнее добраться – отдают эпическим метанием.
«Рыночная система», Чарльз Линдблом
О рынке говорят все и везде. Кухонный разговор или экспертная дискуссия рано или поздно приведут к его обсуждению. Но редко когда участники пылких споров задаются вопросом, а что вообще такое рынок, вокруг которого поломано столько копий? Экономист Линдблом берется за поиск ответа. Он напоминает, что экономика – только часть жизни общества, порой не самая значительная. Книга, которую нужно читать для выпрямления мыслей.
«Управляя общим», Элинор Остром
Турецкие рыбаки думают, как бы им организовать лов вдоль береговой линии. Швейцарские и японские горные крестьяне выбирают старост для управления посевами. Испанские фермеры создают сложную систему координации для распределения скудных запасов воды. Все эти примеры объединяют ограниченные природные ресурсы. Экономистка Остром изучает, как людям удается не прибегать к помощи государства или рынка, чтобы управлять природными благами. Нормированию и рьяному индивидуализму есть альтернатива – во взаимных обязательствах и доверии.
«Генерал и его армия», Георгий Владимов
Историей не движут. Она – лавина, прилив, которые остановить, а тем более понять, не может один человек. Пусть он будет хоть генеральный секретарь, хоть генерал, хоть связист. Владимов написал о Второй мировой войне так, как пишут античные эпосы. Вспоминаются сцены из «Иллиады», когда Владимов пишет об перемещениях народов. Даже сомнения генерала – уж куда, а туда, в сердце, истории сложнее добраться – отдают эпическим метанием.
«Рыночная система», Чарльз Линдблом
О рынке говорят все и везде. Кухонный разговор или экспертная дискуссия рано или поздно приведут к его обсуждению. Но редко когда участники пылких споров задаются вопросом, а что вообще такое рынок, вокруг которого поломано столько копий? Экономист Линдблом берется за поиск ответа. Он напоминает, что экономика – только часть жизни общества, порой не самая значительная. Книга, которую нужно читать для выпрямления мыслей.
«Управляя общим», Элинор Остром
Турецкие рыбаки думают, как бы им организовать лов вдоль береговой линии. Швейцарские и японские горные крестьяне выбирают старост для управления посевами. Испанские фермеры создают сложную систему координации для распределения скудных запасов воды. Все эти примеры объединяют ограниченные природные ресурсы. Экономистка Остром изучает, как людям удается не прибегать к помощи государства или рынка, чтобы управлять природными благами. Нормированию и рьяному индивидуализму есть альтернатива – во взаимных обязательствах и доверии.
❤7👍5🐳3
Алматы travel
Постельное белье только постирано, его подбрасывают над кроватью и оно медленно опускается на матрас – как парус, как скатерть. Это Алматы, город, в котором сложно заблудиться: своей квадратичной планировкой (улицы так и говорят друг другу «Ваш ход») он подсказывает дорогу к Зеленому базару или акимату.
Для россиянина поездка в ближнее зарубежье сродни путешествию по юниверсу. С десяток альтернатив разбросано по границам федерации, и тянь-шаньская альтернатива особенно трогательна: афганские скворцы и сойки обживают тополя и дубы (Алматы – райский предгорный город на окраине степи), подростки петляют по велосипедным дорожкам района Золотой Квадрат. Мир меняется без нашего участия. Чаще от ровесников слышишь английскую, а не российскую речь.
По Алматы ходишь как по водной глади, хотя воды в городе, конечно, немного. Жизнь в мире продолжается и ты – тень этого мира, некогда бывшего так рядом, так у сердца. Замечаешь это в Медеу, горном курорте, когда в фуникулерах, жонглируя русским и английским, общаешься с казахами и соотечественниками, египтянами и сербами. Алматы, зеленый город будто из детства, вдруг, за поворотом сталинской высотки, подсказывает: вот – угол твоей улицы, на которой ты вырос, и вот ее несбывшееся настоящее. Солнечное, цветущее, поющее.
Постельное белье только постирано, его подбрасывают над кроватью и оно медленно опускается на матрас – как парус, как скатерть. Это Алматы, город, в котором сложно заблудиться: своей квадратичной планировкой (улицы так и говорят друг другу «Ваш ход») он подсказывает дорогу к Зеленому базару или акимату.
Для россиянина поездка в ближнее зарубежье сродни путешествию по юниверсу. С десяток альтернатив разбросано по границам федерации, и тянь-шаньская альтернатива особенно трогательна: афганские скворцы и сойки обживают тополя и дубы (Алматы – райский предгорный город на окраине степи), подростки петляют по велосипедным дорожкам района Золотой Квадрат. Мир меняется без нашего участия. Чаще от ровесников слышишь английскую, а не российскую речь.
По Алматы ходишь как по водной глади, хотя воды в городе, конечно, немного. Жизнь в мире продолжается и ты – тень этого мира, некогда бывшего так рядом, так у сердца. Замечаешь это в Медеу, горном курорте, когда в фуникулерах, жонглируя русским и английским, общаешься с казахами и соотечественниками, египтянами и сербами. Алматы, зеленый город будто из детства, вдруг, за поворотом сталинской высотки, подсказывает: вот – угол твоей улицы, на которой ты вырос, и вот ее несбывшееся настоящее. Солнечное, цветущее, поющее.
🕊7❤6👍6🐳6