Переславль-Залесский travel
Крупный город (и, конечно, мегаполис) открывается субурбией и пригородной инфраструктурой – СНТ, коттеджные поселки чередуются с ж/д станциями, складами, садовыми и торговыми центрами. Такой город сулит современность в ее известнейшем виде – крупную, детальную, выглаженную не хуже, чем свежестиранная рубашка. От малого города ожидаешь подчеркнутой, нарочитой старины; в него чаще едешь за тем, чтобы позабыть о вездесущей современности; и потому, когда город вместо садовых центров и частной застройки открывается придорожными ларьками (с маринованными груздями и белыми грибами, ягодами в контейнерах и грязными тыквами), ты выдыхаешь, успокоенный подтверждением ожидания. Однако Переславль-Залесский – умелый актер, который дразнит сменой масок, и первой он снимает маску средневекового запустенья.
Посреди аляповато деланных-переделанных монастырей – стены 15 века, соборы 16 века, колокольни 18 – бродишь по переулкам не города, но посада, в котором строятся кто во что горазд: вот приречная вилла с выходом в реке и катерами, вот гниющая изба, а вот новомодный коттедж. Посад по уровню инфраструктуры далек от города, и транспорт ему заменяют велосипеды и лодки. Посад тесен, и когда покидаешь его предел и возвращаешься в местность ярославских холмов, вдыхаешь полной туристической грудью в национальном парке «Плещеево озеро»: до сих пор не привыкнешь, что и в наших землях есть такая причуда американского путешественника. Приозерная даль гипнотизирует – силься выцепить в просторе монастырскую башню, или далекий городской пляж, или трассу, и потеряй тотчас усердие. Все равно начнешь фланировать взглядом по пейзажу в подражание разглядыванию работ Куинджи.
Современность наступает в неожиданных формах. Дендрологический сад – лондонско-парижское развлечение светской публики – открывается яблоневым садом со сладкими морозными плодами. Бери с земли, аккуратно кусай, чтобы не запачкать пальто, и гуляй посреди флоры пяти континентов. Сад, разумеется, меланхоличен в октябрьское время – и в свое историческое время, когда прямое отраслевое (селекционное) назначение он потерял и стоит инертным памятником себе и своему основателю.
Переславль живет на манер гостя венецианского карнавала, отошедшего с праздника в ближайшую рюмочную, сложившего маски на стул рядом и глядящим сквозь мутное стекло на торжественное шествие.
Крупный город (и, конечно, мегаполис) открывается субурбией и пригородной инфраструктурой – СНТ, коттеджные поселки чередуются с ж/д станциями, складами, садовыми и торговыми центрами. Такой город сулит современность в ее известнейшем виде – крупную, детальную, выглаженную не хуже, чем свежестиранная рубашка. От малого города ожидаешь подчеркнутой, нарочитой старины; в него чаще едешь за тем, чтобы позабыть о вездесущей современности; и потому, когда город вместо садовых центров и частной застройки открывается придорожными ларьками (с маринованными груздями и белыми грибами, ягодами в контейнерах и грязными тыквами), ты выдыхаешь, успокоенный подтверждением ожидания. Однако Переславль-Залесский – умелый актер, который дразнит сменой масок, и первой он снимает маску средневекового запустенья.
Посреди аляповато деланных-переделанных монастырей – стены 15 века, соборы 16 века, колокольни 18 – бродишь по переулкам не города, но посада, в котором строятся кто во что горазд: вот приречная вилла с выходом в реке и катерами, вот гниющая изба, а вот новомодный коттедж. Посад по уровню инфраструктуры далек от города, и транспорт ему заменяют велосипеды и лодки. Посад тесен, и когда покидаешь его предел и возвращаешься в местность ярославских холмов, вдыхаешь полной туристической грудью в национальном парке «Плещеево озеро»: до сих пор не привыкнешь, что и в наших землях есть такая причуда американского путешественника. Приозерная даль гипнотизирует – силься выцепить в просторе монастырскую башню, или далекий городской пляж, или трассу, и потеряй тотчас усердие. Все равно начнешь фланировать взглядом по пейзажу в подражание разглядыванию работ Куинджи.
Современность наступает в неожиданных формах. Дендрологический сад – лондонско-парижское развлечение светской публики – открывается яблоневым садом со сладкими морозными плодами. Бери с земли, аккуратно кусай, чтобы не запачкать пальто, и гуляй посреди флоры пяти континентов. Сад, разумеется, меланхоличен в октябрьское время – и в свое историческое время, когда прямое отраслевое (селекционное) назначение он потерял и стоит инертным памятником себе и своему основателю.
Переславль живет на манер гостя венецианского карнавала, отошедшего с праздника в ближайшую рюмочную, сложившего маски на стул рядом и глядящим сквозь мутное стекло на торжественное шествие.
❤🔥12👍6❤4🐳2🍾2
Еду словно по средиземноморскому пригороду.
Надкусываю нектарин.
Гляжу вслед метровому размаху аиста.
Собираются тучи, значит, скоро гроза.
Вдоль Упы так обычно бывает: мне мерещится юг.
Дважды еду по тем же дорогам.
Сплю в случайных кроватях под чистым бельем.
Отличаю закат от рассвета по причинам и следствиям.
Вот реальность, которой я дан в наблюденье.
(Тула, летом этого года)
Надкусываю нектарин.
Гляжу вслед метровому размаху аиста.
Собираются тучи, значит, скоро гроза.
Вдоль Упы так обычно бывает: мне мерещится юг.
Дважды еду по тем же дорогам.
Сплю в случайных кроватях под чистым бельем.
Отличаю закат от рассвета по причинам и следствиям.
Вот реальность, которой я дан в наблюденье.
(Тула, летом этого года)
❤14👍13❤🔥8🤔4
Прочитано в октябре
«Предпринимательское государство», Марианна Маццукато
Вообще государство принято ругать, когда речь заходит про инновации и условия, в которых они появляются. «Оно неповоротливо», «ему ничего не надо». Хотя такие тезисы находят свое подтверждение, экономистка шумпетерианского толка Маццукато встает на защиту Левиафана и рассказывает, какими способами государство не только стимулирует новые технологии, но и (тем самым?) создает целые рынки, а главное – берет на себя риски. Отрезвляющие чтение, если хочется разобраться в возможностях бюрократии.
«Русские писатели, цензоры и читатели», Владимир Набоков
Сказать, что это эссе – художественный манифест Набокова было бы неверно: сам бы автор едко засмеялся над такой формулировкой. Тем не менее его текст обладает всеми признаками манифеста. Вот – необходимость для автора свободы личности и творчества, вот – примат эстетического над бульварным морализаторством, а вот – смысл художественного слова. Набоков последователен в защите такой позиции, у него в аргументах запасены книги Гоголя и Толстого.
«Приглашение на казнь», Владимир Набоков
Набоковские герои неустанно ищут не то чтобы родину, но место (в прошлом или грезах), где было бы беспечно и покойно. В «Приглашении» Цинциннат живет как раз в таком городе (чего стоят описания садов, одни из лучших на русском языке). Но он бдит и сомневается, чтобы не поддаться мещанскому скудочувствию. Хотя и кажется, что глупый, чванный мир силен, рано или поздно он затрещит и рухнет. И будет много свежести и мыслей.
«Человек и техника», Освальд Шпенглер
Спекулятивная антропология техники через ницшеанскую оптику. Не самая стройная аргументация возмещается публицистической убедительностью: кто как не страстный оратор, скованный бумагой, лучше других расскажет, что техника – это не станок или прибор, а умение и волчья интуиция, однако покоренная машиной, венцом 19 столетия. Остается стойко и с достоинством держать позицию человека перед наступлением чудес жуткой техники будущего.
«Предпринимательское государство», Марианна Маццукато
Вообще государство принято ругать, когда речь заходит про инновации и условия, в которых они появляются. «Оно неповоротливо», «ему ничего не надо». Хотя такие тезисы находят свое подтверждение, экономистка шумпетерианского толка Маццукато встает на защиту Левиафана и рассказывает, какими способами государство не только стимулирует новые технологии, но и (тем самым?) создает целые рынки, а главное – берет на себя риски. Отрезвляющие чтение, если хочется разобраться в возможностях бюрократии.
«Русские писатели, цензоры и читатели», Владимир Набоков
Сказать, что это эссе – художественный манифест Набокова было бы неверно: сам бы автор едко засмеялся над такой формулировкой. Тем не менее его текст обладает всеми признаками манифеста. Вот – необходимость для автора свободы личности и творчества, вот – примат эстетического над бульварным морализаторством, а вот – смысл художественного слова. Набоков последователен в защите такой позиции, у него в аргументах запасены книги Гоголя и Толстого.
«Приглашение на казнь», Владимир Набоков
Набоковские герои неустанно ищут не то чтобы родину, но место (в прошлом или грезах), где было бы беспечно и покойно. В «Приглашении» Цинциннат живет как раз в таком городе (чего стоят описания садов, одни из лучших на русском языке). Но он бдит и сомневается, чтобы не поддаться мещанскому скудочувствию. Хотя и кажется, что глупый, чванный мир силен, рано или поздно он затрещит и рухнет. И будет много свежести и мыслей.
«Человек и техника», Освальд Шпенглер
Спекулятивная антропология техники через ницшеанскую оптику. Не самая стройная аргументация возмещается публицистической убедительностью: кто как не страстный оратор, скованный бумагой, лучше других расскажет, что техника – это не станок или прибор, а умение и волчья интуиция, однако покоренная машиной, венцом 19 столетия. Остается стойко и с достоинством держать позицию человека перед наступлением чудес жуткой техники будущего.
❤11👍5🎉2
Туляки, тульцы и тульчане!
Перечислять места и здания, которые в последние годы потерял город, можно долго: типография «Лев Толстой», Мосинский колледж, Хлебная площадь, бесконечные деревянные усадьбы. Иногда идешь по знакомой улице и не узнаешь ее окрестности.
В ближайшее время буду читать цикл лекций «Памяти Тулы». Будем реконструировать немногие связи между прошлым и настоящим, ткать время и, конечно, изучать историю тульских улиц через оптику экономики, политики, урбанистики и философии. На первой встрече расскажу, как можно рассуждать о городе и исследовать его с позиции фланера и ученого.
Где: Тула, ТИАМ (Цоколь)
Когда: 8 ноября, 16:00
Подробности у музея
Перечислять места и здания, которые в последние годы потерял город, можно долго: типография «Лев Толстой», Мосинский колледж, Хлебная площадь, бесконечные деревянные усадьбы. Иногда идешь по знакомой улице и не узнаешь ее окрестности.
В ближайшее время буду читать цикл лекций «Памяти Тулы». Будем реконструировать немногие связи между прошлым и настоящим, ткать время и, конечно, изучать историю тульских улиц через оптику экономики, политики, урбанистики и философии. На первой встрече расскажу, как можно рассуждать о городе и исследовать его с позиции фланера и ученого.
Где: Тула, ТИАМ (Цоколь)
Когда: 8 ноября, 16:00
Подробности у музея
❤11❤🔥4🕊4🎉2
Поздняя осень – хорошее время, чтобы ютиться по углам. Улица уже не располагает к прогулкам, а внутри находится все больше и больше занятий. В конце этой недели в Туле буду читать несколько лекций.
Где жила тульская элита?
Вторая лекция из цикла «Памяти Тулы». Устроим прогулку по музею под открытым небом из прошлого. Будем рассматривать старые фотографии домов, обсуждать судьбы их обитателей и размышлять, почему эти горожане поселились именно в тех домах и на тех улицах.
Где: Тула, ТИАМ (Цоколь)
Когда: 15 ноября, 16:00
После Льва: История идей Льва Толстого в XX веке
Лев Толстой под конец жизни стал больше, чем писатель. Моральный философ, общественная фигура, явление. В то же время свой современный вид начали обретать многие гуманитарные дисциплины (экономика, социология, психология). На лекции постараемся проследить, как и какие идеи и образы Толстого использовали исследователи разных направлений в своих работах.
Где: Тула, центр «Л.Н.Т.»
Когда: 16 ноября, 12:00
Где жила тульская элита?
Вторая лекция из цикла «Памяти Тулы». Устроим прогулку по музею под открытым небом из прошлого. Будем рассматривать старые фотографии домов, обсуждать судьбы их обитателей и размышлять, почему эти горожане поселились именно в тех домах и на тех улицах.
Где: Тула, ТИАМ (Цоколь)
Когда: 15 ноября, 16:00
После Льва: История идей Льва Толстого в XX веке
Лев Толстой под конец жизни стал больше, чем писатель. Моральный философ, общественная фигура, явление. В то же время свой современный вид начали обретать многие гуманитарные дисциплины (экономика, социология, психология). На лекции постараемся проследить, как и какие идеи и образы Толстого использовали исследователи разных направлений в своих работах.
Где: Тула, центр «Л.Н.Т.»
Когда: 16 ноября, 12:00
❤13❤🔥9🐳4
Экономическая теория как правило закрывает (или в лучшем случае прикрывает) глаза на технику как мастерство, искусность. Самое большое, что ей доступно, это нормирование движений. Но для других дисциплин о человеке вопрос о технике едва ли один из образующих.
Рассказал на примере эссе «Человек и техника», какие заимствования может сделать экономическая теория у философии – и как эти заимствования могут помочь искать более точные описания современности.
На фото: двор жилого дома – бывшей самоварной фабрики в Туле
Рассказал на примере эссе «Человек и техника», какие заимствования может сделать экономическая теория у философии – и как эти заимствования могут помочь искать более точные описания современности.
На фото: двор жилого дома – бывшей самоварной фабрики в Туле
❤12❤🔥5🐳4
Самая красивая (и незаметная) природа — в Тульской области. Она невероятно типична. Читая классику, представляешь именно такие ландшафты, как под Тулой, неподалеку от Алексина или вблизи Крапивны.
Порой не знаешь, как описать такую растительность и местность. Ее самобытность незаметна, скрыта образом жизни и бытом, до которых сторонний наблюдатель добирается с усердием. Местному жителю проще: он включен в маленькую жизнь посреди холмов и лесов, знает ее тайные маршруты, а главное — ее истории.
Рассказывать о Туле — занятие, похожее на пробу нового дела, например, ваяния или рисования. Инструментов нет (а если и есть, то не знаешь, как ими пользоваться), знаний не так-то много, но есть интуиция, которая и направляет тебя и рассказ.
«Долгое наблюдение за птицами» — зарисовка о Туле и ее поселениях, проба такого рода.
На фото: ж/д мост в Алексине
Порой не знаешь, как описать такую растительность и местность. Ее самобытность незаметна, скрыта образом жизни и бытом, до которых сторонний наблюдатель добирается с усердием. Местному жителю проще: он включен в маленькую жизнь посреди холмов и лесов, знает ее тайные маршруты, а главное — ее истории.
Рассказывать о Туле — занятие, похожее на пробу нового дела, например, ваяния или рисования. Инструментов нет (а если и есть, то не знаешь, как ими пользоваться), знаний не так-то много, но есть интуиция, которая и направляет тебя и рассказ.
«Долгое наблюдение за птицами» — зарисовка о Туле и ее поселениях, проба такого рода.
На фото: ж/д мост в Алексине
❤23❤🔥9👍7
Прочитано в ноябре
«Академия при царском дворе», Николаос Хриссидис
О Славяно-греко-латинской академии говорят только вскользь в школе. Историк Хриссидис взялся написать историю одного из первых учебных заведений в Московском царстве и вплел ее в интеллектуальный и политический контекст России раннего Нового времени. Восточные патриархи, греческие просветители и купцы, иезуиты, «башни» реформаторов и консерваторов при дворе – в общем, все приложили руку к появлению этого квазиуниверситета.
«Наивный и сентиментальный писатель», Орхан Памук
Цикл лекций, переработанный в сборник эссе о том, что такое художественный текст. Можно сказать, что Памук изложил свою теорию романа в том виде, в котором он нам хорошо знаком. Роман призван говорить о жизни и задавать нам вопросы о ее смысле, и Памук рассуждает, как писатель работает с этими задачами при помощи героев, сюжета, деталей и скрытого центра истории, добраться до которого – сильнейшее желание читателя.
«Несовершенные институты», Трауинн Эггертссон
Исландия тысячу лет была бедной страной, потому что игнорировала окружающие ее рыбные богатства из-за несовершенных институтов. Так пишет экономист Эггертссон, который рассуждает, как же новые институты – социальные технологии – могут повлиять на рост или стагнацию. Его работу можно назвать своеобразным учебником по теории институтов и реформ. Знание, что такое первое, и как приводить в жизни второе, быть может, способно упростить трудную дорогу к процветанию.
«Академия при царском дворе», Николаос Хриссидис
О Славяно-греко-латинской академии говорят только вскользь в школе. Историк Хриссидис взялся написать историю одного из первых учебных заведений в Московском царстве и вплел ее в интеллектуальный и политический контекст России раннего Нового времени. Восточные патриархи, греческие просветители и купцы, иезуиты, «башни» реформаторов и консерваторов при дворе – в общем, все приложили руку к появлению этого квазиуниверситета.
«Наивный и сентиментальный писатель», Орхан Памук
Цикл лекций, переработанный в сборник эссе о том, что такое художественный текст. Можно сказать, что Памук изложил свою теорию романа в том виде, в котором он нам хорошо знаком. Роман призван говорить о жизни и задавать нам вопросы о ее смысле, и Памук рассуждает, как писатель работает с этими задачами при помощи героев, сюжета, деталей и скрытого центра истории, добраться до которого – сильнейшее желание читателя.
«Несовершенные институты», Трауинн Эггертссон
Исландия тысячу лет была бедной страной, потому что игнорировала окружающие ее рыбные богатства из-за несовершенных институтов. Так пишет экономист Эггертссон, который рассуждает, как же новые институты – социальные технологии – могут повлиять на рост или стагнацию. Его работу можно назвать своеобразным учебником по теории институтов и реформ. Знание, что такое первое, и как приводить в жизни второе, быть может, способно упростить трудную дорогу к процветанию.
❤11❤🔥6🕊2
Forwarded from Тула ♡ на стиле
КУЛЬТовые книги 📚
Друзья, сегодня с нами своими любимыми книгами делится Николай Канунников - экономист, эссеист, независимый исследователь, автор статей журнала "Юность", "Горький Медиа" и других изданий.
Спектр интересов Николая очень широк. А вы могли встретить его в качестве лектора, например в ТИАМе или в Л.Н.Т.
Цикл лекций "Памяти Тулы" о том, как меняется привычное нам городское пространство и мы вместе с ним - его рук дело🙌
Традиционно попросили ИИ составить портрет по представленным книгам:
А что ИИ предположил по поводу любимого напитка Николая в "Кофе Культе" - пусть останется загадкой🥤
Тула на стиле💕
Друзья, сегодня с нами своими любимыми книгами делится Николай Канунников - экономист, эссеист, независимый исследователь, автор статей журнала "Юность", "Горький Медиа" и других изданий.
Спектр интересов Николая очень широк. А вы могли встретить его в качестве лектора, например в ТИАМе или в Л.Н.Т.
Цикл лекций "Памяти Тулы" о том, как меняется привычное нам городское пространство и мы вместе с ним - его рук дело
Традиционно попросили ИИ составить портрет по представленным книгам:
Человек, который выбирает такие книги, ценит истории, где внешнее — лишь оболочка, а главное происходит внутри: в чувствах, мотивах, переломах. Его тянет к островам — реальным и вымышленным: как к местам, где лучше слышно себя.
Это человек с тонкой оптикой: он видит, как устроены миры — большие (экономические модели, общества), маленькие (деревенская жизнь). Ему важно понимание, справедливость, связь центра и окраин — и он ищет авторов, которые умеют говорить о сложном спокойно.
Он — про смысл, атмосферу и честный человеческий опыт.
А что ИИ предположил по поводу любимого напитка Николая в "Кофе Культе" - пусть останется загадкой
Тула на стиле
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤19👍12🎉11🐳3❤🔥1🍾1
Не столько проблема, сколько особенность гуманитарных дисциплин, – непрактичность. Некоторым это к лицу: порой важнее умозрительность предмета, его вензеля и завитушки, чем его инструментальность.
К экономике обычно требования строже, чем к другим дисциплинам. Надо быть очень прикладной, надо быть аналитически точной, надо быть исследовательски глубокой. Требования эти противоречат друг другу и вынуждают экономиста склоняться к выполнению одного.
Книга Трауинна Эггертссона «Несовершенные институты» выдерживает разумный баланс. Концептуальная глубина – еще какая, вся институциональная теория. Аналитическая точность – тоже.
Каким же образом все это можно применить в жизни?
Рассказал об этом здесь
К экономике обычно требования строже, чем к другим дисциплинам. Надо быть очень прикладной, надо быть аналитически точной, надо быть исследовательски глубокой. Требования эти противоречат друг другу и вынуждают экономиста склоняться к выполнению одного.
Книга Трауинна Эггертссона «Несовершенные институты» выдерживает разумный баланс. Концептуальная глубина – еще какая, вся институциональная теория. Аналитическая точность – тоже.
Каким же образом все это можно применить в жизни?
Рассказал об этом здесь
❤17🐳12❤🔥8👍3👎2🤔2
То и дело замечаешь за собой, как бормочешь под нос бессмыслицу, но благодаря интонации и особенности рифмовки набор слов становится пронзительным. Или делаешь в поездке по новому городу кадры на скорую руку, а потом глядишь – поломанная перспектива и асимметрия смотрятся уместно, а размытость фото как нельзя кстати. Эти художественные ощупи, поступи не имеют цели: возникая из ниоткуда, они и ведут в никуда. Напевая дурацкую мелодию или фотографируя невпопад, никогда не знаешь, что выйдет. Самое точное сравнение – это перебор клавиш пианино или плутание по парку. Без знания нотной грамоты и правил гармонии можно случайно открыть трогательное звучание, а гравиевая тропинка может вывести на живописный пруд или поляну. Эти ленные интуиции, впрочем, и открывают дорогу к произведению искусства, потому как искусность – дело обобщения и случая, ноэтика. Это как бы хожденье по пустому велотреку: уходя от формы к чистому содержанию, ты возвращаешься к ней же.
В Ясной Поляне около больницы стоит врастающая в почву теплица. Энное количество лет около нее растет пальма – посреди большого среднерусского леса. Небольшой кустарник, не совсем приспособленный к нашему климату. Горшок ее покрылся мхом и лишаем, корни взбучились к земле. Чистое содержание – это невпопад, не к месту растущая пальма. Она бы уместнее смотрелась в тропическом ландшафтном ансамбле южного города, но ее странная прелесть в обособленности. Как бормотание или случайное фото, пальма – проводник в туманное пограничье. Там и встречаешь искусство.
В Ясной Поляне около больницы стоит врастающая в почву теплица. Энное количество лет около нее растет пальма – посреди большого среднерусского леса. Небольшой кустарник, не совсем приспособленный к нашему климату. Горшок ее покрылся мхом и лишаем, корни взбучились к земле. Чистое содержание – это невпопад, не к месту растущая пальма. Она бы уместнее смотрелась в тропическом ландшафтном ансамбле южного города, но ее странная прелесть в обособленности. Как бормотание или случайное фото, пальма – проводник в туманное пограничье. Там и встречаешь искусство.
❤15❤🔥3🤔2🕊2🐳2
Чувство города и чувство праздника – своего рода небольшая мечта о развеселом и гостеприимном полисе, который хочется возвести в пределах среднерусской возвышенности.
И иногда это удается! 26-28 декабря друзья из «Дома культуры» в Туле проводят предновогоднюю ярмарку молодого современного искусства. Вообще радостно видеть как в городе, затерянном посреди лесистых холмов, вызревает целое сообщество.
Подробнее о ярмарке ребята рассказали здесь.
И иногда это удается! 26-28 декабря друзья из «Дома культуры» в Туле проводят предновогоднюю ярмарку молодого современного искусства. Вообще радостно видеть как в городе, затерянном посреди лесистых холмов, вызревает целое сообщество.
Подробнее о ярмарке ребята рассказали здесь.
👍11❤8❤🔥5🎉2🍾1
Прочитано в декабре
«Дворянское гнездо», Иван Тургенев
До невыговариваемого чистая и светлая проза. По ее прочтению приходят патетические метафоры – ключевая вода, солнечное утро – которые стесняешься использовать для описания такого опыта чтения. Но они, сбрасывающие с лица извечную ухмылку читателя, – самые точные. Дышать бы полной грудью, а не вот это все.
«Музей апокалипсиса», Габриэль Цухтригель
Директор музея в Помпеях рассказывает, зачем античный город (место одной из величайших катастроф) сделали архивом под открытым небом. Как увлеченный рассказчик, он непоследователен из-за любви к делу. Как опытный археолог, он наблюдателен и догадлив, когда речь идет о реконструкции контекста древнего полиса. Ученым, как пишет сам Цухтригель, движет не уважение к научной корректности, но любопытство и страсть. Это многое объясняет в чудаковатой любви к забвению.
«Земля ковбоев», Кристофер Ноултон
Крутые ковбои, салуны, перекати-поле и перестрелки с индейцами действительно были на Диком Западе. Ноултон много пишет об этом, но его интерес сосредоточен на том, как перегонка скота преобразила ландшафт целого материка. В малолюдные прерии потянулись охотники до денег, а вслед за ними – железные дороги и финансовые плуты, заработавшие на кратком экономическом буме деньги вавилонского масштаба. Одна отрасль изменила Америку всего за пару десятилетий.
«Дворянское гнездо», Иван Тургенев
До невыговариваемого чистая и светлая проза. По ее прочтению приходят патетические метафоры – ключевая вода, солнечное утро – которые стесняешься использовать для описания такого опыта чтения. Но они, сбрасывающие с лица извечную ухмылку читателя, – самые точные. Дышать бы полной грудью, а не вот это все.
«Музей апокалипсиса», Габриэль Цухтригель
Директор музея в Помпеях рассказывает, зачем античный город (место одной из величайших катастроф) сделали архивом под открытым небом. Как увлеченный рассказчик, он непоследователен из-за любви к делу. Как опытный археолог, он наблюдателен и догадлив, когда речь идет о реконструкции контекста древнего полиса. Ученым, как пишет сам Цухтригель, движет не уважение к научной корректности, но любопытство и страсть. Это многое объясняет в чудаковатой любви к забвению.
«Земля ковбоев», Кристофер Ноултон
Крутые ковбои, салуны, перекати-поле и перестрелки с индейцами действительно были на Диком Западе. Ноултон много пишет об этом, но его интерес сосредоточен на том, как перегонка скота преобразила ландшафт целого материка. В малолюдные прерии потянулись охотники до денег, а вслед за ними – железные дороги и финансовые плуты, заработавшие на кратком экономическом буме деньги вавилонского масштаба. Одна отрасль изменила Америку всего за пару десятилетий.
❤18👍7🐳4