Что будет от этого лета?

Климат поменялся. В последние годы июльская жара длится по сентябрь, а порой захватывает и первую неделю октября. Календарь грубо разрубил перемены природы и погоды на четыре сезона, но только лето встречают – и неизбежно провожают. Оно длится вечно, пока вдруг в последнюю неделю августа не замечаешь опавшие листья, затем – рыжую труху вдоль бордюров и затем, в завершении, ощущаешь первый холод ночью. Вот и лето прошло.

Оно короткое в Центральной России, а в этом году к тому же прохладное. Его можно было бы мерить по плодам и цветам, но майские морозы погубили яблоневые и вишневые соцветия, а из-за температурных странностей одновременно в июле распустились и бархатцы, и осенний золотарник. Все смешалось.

Летом, кажется, больше, чем в другие сезоны, ждешь проявления порядка вещей. Весной он неосознанный, осенью оттенен печалью старика, а зима и вовсе период безумия. Отцветет сирень, придут люпины; в можжевельнике найдешь гнездо небольшой птички, прело-пряное, а в августе в нем останутся последние пуховые перья птенцов. Летом находишь подтверждение, что человек – хотя бы на Земле – не один. Всюду жизнь.

Провожать лето – все равно что смотреть на стол после веселого застолья, почти как готовить варенья и соленья на холодные дни. Во всем этом теплая печаль прощания и большая надежда на грани с убежденностью, что все повторится. Еще находясь в лете, ты уже печешься о грядущих месяцах и непогодах, после которых, пока робко, поджидаешь потепления. Будет, все будет.

Лето и благодать, очень близкие друг ко другу слова. В них и нега, и изнеможение жарой, и плеск речки от катера и купания, и плутания по лесу, и велосипедные прогулки, и путешествия, во время которых будут встречи с друзьями и незнакомцами, и долгие застолья под открытым небом, и все-все-все.

От лета не будет ничего. Все осталось там.

Взгляните: облака бегут по ясному небу, поторапливаемые знойным летним ветром; разгоряченные лыжники мчатся по лыжне; автомобили несутся по пригородной французской трассе; скот перегоняют из деревни в поля; спортсмены и спортсменки бегут по холмам или стадионам. В художественном мире Дейнеки нет места статике. Динамика – это муза, его пылкий фетиш. В первой половине 20 века всякий художник и мыслитель хотел поскорее покончить с уютной стариной и покоем 19 столетия и ворваться в грядущее, в завтра. Потому, например, в те же годы, в которые писал Дейнека, советский экономист Николай Кондратьев писал, что экономические явления нужно исследовать только в динамике. Все должно устремиться в будущее.

Динамика, эта вспотевшая девушка, окончившая марафон, напоминает алхимический котел: сбрось в него крестьянский уклад, мелкий мещанский быт, весь цветастый зверинец буржуазии и на выходе получишь слитки колхозно-индустриальной коллективности. Герои Дейнеки – люди не переплавленные, но выплавленные впервые. В более технологичном мире они были бы выращенными в пробирках аватарами. Путь в будущее не может быть приторможен частным сомнением или особенностью поворота души: всякий похож на всякого – всякий лишен лица. Это не новые люди, а новейшие. Падкость на коллективистки-радикальные идеологии – на эти своеобразные реакции на становление массовых индустриальных обществ – мало отличает Дейнеку от своих зарубежных коллег.

Удивить может, впрочем, менее очевидное – американизм его работ. Лесные массивы, городские панорамы и индустриальные перспективы исполнены так, как исполнить может окрыленной задором человек. Вот он видит местность – физическую или мысленную – и его пронзает восторг от потенции этой местности стать чем-то иным. По полям могут пройти железные дороги и трактора, вспахивающие черную почву, уездные города могут наполниться местами досуга и творчества, а бесполезно шатающиеся крестьяне образуются в граждан с мнением и позицией. Американская мечта – создавать с нуля, и Дейнека ее воспринял в полной мере.

Хотя его герои и живут в мире, созданном впервые, создан он на руинах прежнего. О нем спортсмены, заводчане и пионеры не знают – они дети новой эры. Безумие картин Дейнеки в том, как быстро может быть стерта и истерта социальная реальность, которая, казалось, будет длиться и длиться. Неандертальская радость нового человека вписана партией в чувствительный аппарат ново-советского человека – в то место, где некогда могло быть трепетное сердце.

Выставка работ Александра Дейнеки в Туле наводит и не на такие мысли.