Санкт-Петербург/Выборг/Зеленогорск/Репино travel
Путешествие не кончается, но о первой его половине есть несколько слов. В Петербург надо приезжать не один раз, чтобы разочароваться в нем. Нужно научиться не выносить Невский проспект, утомляться от Эрмитажа, скучать при виде Исаакиевского собора, раздражаться от Петропавловской крепости. Только когда город – единственный подлинно северо-европейский в России с духом выдуманного бюргерства – потеряет туристический лоск, он обретет самого себя. Петербург – сухопутная развалина Атлантиды, в разрушающихся сводах которой обживаются новые квартиранты – узбекские и грузинские кафе, убогого вида сувенирные магазины, бары, дряхлые виниловые и книжные магазины. Толкотня в опустевших комнатах и простор на улицах: жизнь города лишена изначальной купеческой уютности больших залов и кабинетов, и вся социальная жизнь плещется по узким тротуарам, улочкам и проспектам; от того в городе так легко завести новое знакомство или обаятельно поболтать с прохожим. Петербург живет улицей не потому, что частному государство всегда противопоставляет публичное, а потому, что кроме как в публичном городу негде развернутся. Петербургское публичное двуедино как солнце и луна: днем город навевает морским ветром и криками чаек беспечную меланхолию, особенно когда сидишь на гранитной плите у реки или канала, ночью же он изрыгает лихую вседозволенность, которую опасаешься или седлаешь. Приезжая в эту северную грезу, ты находишься не в, но посреди Петербурга: даже входя в кварталы бывших промышленных окраин, ты не покидаешь центра, который на манер отрезанного листа бумаги кончается на бывшем Варшавском вокзале нововозведенными ЖК. Бывший – ключевое для Петербурга слово. Покидая эту грезу, нельзя не вспомнить, как в детстве выходил за дверь кондитерского магазина со звоночком: все эти пряничные пирамиды, укрепления из безе, шоколадные замки принцесс и рыцарей, мармеладные звери будоражат обилием и слаженностью и позволяют забыть тебе, уже взрослому, об окружающей обыденности и хаотичности.
Путешествие не кончается, но о первой его половине есть несколько слов. В Петербург надо приезжать не один раз, чтобы разочароваться в нем. Нужно научиться не выносить Невский проспект, утомляться от Эрмитажа, скучать при виде Исаакиевского собора, раздражаться от Петропавловской крепости. Только когда город – единственный подлинно северо-европейский в России с духом выдуманного бюргерства – потеряет туристический лоск, он обретет самого себя. Петербург – сухопутная развалина Атлантиды, в разрушающихся сводах которой обживаются новые квартиранты – узбекские и грузинские кафе, убогого вида сувенирные магазины, бары, дряхлые виниловые и книжные магазины. Толкотня в опустевших комнатах и простор на улицах: жизнь города лишена изначальной купеческой уютности больших залов и кабинетов, и вся социальная жизнь плещется по узким тротуарам, улочкам и проспектам; от того в городе так легко завести новое знакомство или обаятельно поболтать с прохожим. Петербург живет улицей не потому, что частному государство всегда противопоставляет публичное, а потому, что кроме как в публичном городу негде развернутся. Петербургское публичное двуедино как солнце и луна: днем город навевает морским ветром и криками чаек беспечную меланхолию, особенно когда сидишь на гранитной плите у реки или канала, ночью же он изрыгает лихую вседозволенность, которую опасаешься или седлаешь. Приезжая в эту северную грезу, ты находишься не в, но посреди Петербурга: даже входя в кварталы бывших промышленных окраин, ты не покидаешь центра, который на манер отрезанного листа бумаги кончается на бывшем Варшавском вокзале нововозведенными ЖК. Бывший – ключевое для Петербурга слово. Покидая эту грезу, нельзя не вспомнить, как в детстве выходил за дверь кондитерского магазина со звоночком: все эти пряничные пирамиды, укрепления из безе, шоколадные замки принцесс и рыцарей, мармеладные звери будоражат обилием и слаженностью и позволяют забыть тебе, уже взрослому, об окружающей обыденности и хаотичности.
❤17👍1🐳1
Путешествия разлучают с чувством привязанности. Быть всюду и нигде означает неумение уживаться на месте. Но так бывает не всегда. Путешествия обучают пристальности, а порой и чуткости, расколдовывают мир и приучают видеть сходства и различия.
Словом, новый текст об этом. А еще о любимых реках – Волге, Оке, Упе, и чудных, по-настоящему южных городах – Туле и Самаре.
Фото: Дмитрий Пронин
Словом, новый текст об этом. А еще о любимых реках – Волге, Оке, Упе, и чудных, по-настоящему южных городах – Туле и Самаре.
Фото: Дмитрий Пронин
❤24🐳4
Минск/Городея/Несвиж travel
От всякого города привычно ждешь впечатлений в их развлекательном понимании: где бы вкусно пообедать, какую крепость и музей осмотреть, где восхититься красотой усадьбы. Город – как кажется – обычно полон историй, которые только и ждут, чтобы быть рассказанными. Минск же дарит опыт отсутствия. Чуткого гостя не обведут вокруг пальца роскошные ампирные проспекты и театры: за ними не стоит ничего, кроме разрушения. Минск – призрак самого себя, и даже его исторический центр во многом новодел. Другой столичный город бы тяготился этой юностью, без размаха национальной фантазии он бы померк. Но в Минске не печалятся и не злятся от своей пустоты – по вечерам, выйдя из парков, садятся на скамьи и глядят на Свислочь. Санитарная чистота города составляет едва ли основу чувства пустоты. Сравнение с больничной палатой подходит к описанию ритма минской повседневности: тихо, размеренно и с заботой. Отсутствие и хозяйская досмотренность идут рука об руку всякий раз, когда погружаешься в течение жизни: пока пробуешь намазки и крамбамбулю или катишься в тесном вагоне метро. Своей пустотой Минск приоткрывает дверь в детство (вот куда оно ушло): кока-кола, талончики, отсутствие связи, добродушные тетушки в окошках контор. В детстве мир тоже пуст, всему только предстоит открыться. Лиминальное пространство, где всем найдется место. Потому что иначе не может быть.
От всякого города привычно ждешь впечатлений в их развлекательном понимании: где бы вкусно пообедать, какую крепость и музей осмотреть, где восхититься красотой усадьбы. Город – как кажется – обычно полон историй, которые только и ждут, чтобы быть рассказанными. Минск же дарит опыт отсутствия. Чуткого гостя не обведут вокруг пальца роскошные ампирные проспекты и театры: за ними не стоит ничего, кроме разрушения. Минск – призрак самого себя, и даже его исторический центр во многом новодел. Другой столичный город бы тяготился этой юностью, без размаха национальной фантазии он бы померк. Но в Минске не печалятся и не злятся от своей пустоты – по вечерам, выйдя из парков, садятся на скамьи и глядят на Свислочь. Санитарная чистота города составляет едва ли основу чувства пустоты. Сравнение с больничной палатой подходит к описанию ритма минской повседневности: тихо, размеренно и с заботой. Отсутствие и хозяйская досмотренность идут рука об руку всякий раз, когда погружаешься в течение жизни: пока пробуешь намазки и крамбамбулю или катишься в тесном вагоне метро. Своей пустотой Минск приоткрывает дверь в детство (вот куда оно ушло): кока-кола, талончики, отсутствие связи, добродушные тетушки в окошках контор. В детстве мир тоже пуст, всему только предстоит открыться. Лиминальное пространство, где всем найдется место. Потому что иначе не может быть.
❤13🤔3🐳3👍1
Forwarded from 12
Как Великий Гэтсби: что читать о богатстве и лоске?
🅰 Николай Канунников – независимый исследователь, экономист, автор канала «Н. К.»
Виллы, шампанское, демонстративное потребление роскоши. Такими представляются богачи, когда только слышим о них. Но в действительности все немного сложнее: монета добывается потом и кровью или по воле случая, а вместе с большими состояниями приходит соразмерная ответственность и власть. Исследования о накоплении капиталов давно в фокусе социологов и экономистов, и год от года работы становятся более объемными и точными.
🖇️ Торстейн Веблен «Теория праздного класса»
Классическая работа, с которой начинаются исследования элит и богатства. Веблен изучает природу роскоши как символа статуса, проявляющегося через бессмысленное и расточительное потребление ради впечатлений, а не пользы. Праздный класс живет не трудом, а демонстрацией власти и лоска, укрепляя социальные привилегии и препятствуя прогрессу.
🖇️ Кристофер Ноултон «Земля ковбоев»
Вестерн без вымысла, где вместо револьверов — инвесторы, вместо золота — говядина, а вместо хищной мечты — настоящая. В конце XIX века американские равнины стали местом раздутия одного из величайших спекулятивных пузырей: миллионы долларов, роскошные ранчо и юные аристократы, мечтающие стать ковбоями. Иллюзия свободы, лоск новой элиты и ее крах — всё как у Фицджеральда, только в прериях.
🖇️ Гвидо Альфани «История богатства на Западе»
Как живут богатые — вопрос, который Запад задаёт себе уже семь веков. Альфани прослеживает, как менялись источники больших состояний — от земель феодалов и купеческих мануфактур до финансовых капиталов XXI века — и как общество решало, что с ними делать. Средневековые запреты на роскошь, протестантская этика, войны, кризисы, династии, переживающие даже самые острые катакзилмы, — всё это складывается в историю сложных отношений между деньгами и властью. Богатство — не только сумма активов, но и роль, которую общество готово отдать тем, кто стоит на вершине.
🖇️ Элизабет Шимпфёссль «Безумно богатые русские»
Шимпфёссль изучает внутренний мир российской буржуазии — их ценности и мотивы. С помощью собственных эмпирических данных она выясняет, как эти люди объясняют свои состояния «талантом» и «интеллигентностью», а не везением или обстоятельствами 1990-х. Эта социологически точная книга не про деньги, а про психологию власти: как богатые россияне конструируют легитимность в обществе и в собственных глазах. Акцент сделан на анализе мышления и происхождении современной элиты.
Виллы, шампанское, демонстративное потребление роскоши. Такими представляются богачи, когда только слышим о них. Но в действительности все немного сложнее: монета добывается потом и кровью или по воле случая, а вместе с большими состояниями приходит соразмерная ответственность и власть. Исследования о накоплении капиталов давно в фокусе социологов и экономистов, и год от года работы становятся более объемными и точными.
Классическая работа, с которой начинаются исследования элит и богатства. Веблен изучает природу роскоши как символа статуса, проявляющегося через бессмысленное и расточительное потребление ради впечатлений, а не пользы. Праздный класс живет не трудом, а демонстрацией власти и лоска, укрепляя социальные привилегии и препятствуя прогрессу.
Вестерн без вымысла, где вместо револьверов — инвесторы, вместо золота — говядина, а вместо хищной мечты — настоящая. В конце XIX века американские равнины стали местом раздутия одного из величайших спекулятивных пузырей: миллионы долларов, роскошные ранчо и юные аристократы, мечтающие стать ковбоями. Иллюзия свободы, лоск новой элиты и ее крах — всё как у Фицджеральда, только в прериях.
Как живут богатые — вопрос, который Запад задаёт себе уже семь веков. Альфани прослеживает, как менялись источники больших состояний — от земель феодалов и купеческих мануфактур до финансовых капиталов XXI века — и как общество решало, что с ними делать. Средневековые запреты на роскошь, протестантская этика, войны, кризисы, династии, переживающие даже самые острые катакзилмы, — всё это складывается в историю сложных отношений между деньгами и властью. Богатство — не только сумма активов, но и роль, которую общество готово отдать тем, кто стоит на вершине.
Шимпфёссль изучает внутренний мир российской буржуазии — их ценности и мотивы. С помощью собственных эмпирических данных она выясняет, как эти люди объясняют свои состояния «талантом» и «интеллигентностью», а не везением или обстоятельствами 1990-х. Эта социологически точная книга не про деньги, а про психологию власти: как богатые россияне конструируют легитимность в обществе и в собственных глазах. Акцент сделан на анализе мышления и происхождении современной элиты.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤11🎉8👍5🕊1🍾1