Прочитано в июле
«Снежная страна», Ясунари Кавабата
Четыре года мучительной связи: зима, весна, лето, осень. Укорененность в местности, в образе жизни на ней – от приготовления пищи до просмотров фильмов – столичному человеку если не ясна, то забавна. Он равно далек как от местных жителей, так и от гор и лесов. Баловень, который разве что может взбираться по туристическим холмам.
«Путеводитель по Средневековью», Энтони Бейл
Это сегодня чемодан, вокзал, граница – и ты на побережье или в музее. В Средневековье путешествие начинали по религиозной или торговой необходимости. Мир был менее однородным, и европейским путешественникам было где и чему удивляться на евразийских просторах.
«Оскудение опыта», Вальтер Беньямин
Первая мировая война и появление промышленной индустрии – вот что по Беньямину создало современность и прервало уютность истории. История непрерывна, поколения перенимают знания и навыки и несут их в обнадеживающее завтра. Однако приход конвейера и обрушение старой Европы переломили ход вещей: опыт прошлого потерял свою релевантность.
«Деструктивный характер», Вальтер Беньямин
Переломные времена порождают людей деструктивного характера – тех, кто без ностальгии готов ломать старое и возводить новое. Бойкий интеллектуал, грезящий послезавтра – тот, кто готов приводить в жизнь шумпетеровское созидательное разрушение. Но вопрос: что возведут на месте разрушенного?
«Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», Вальтер Беньямин
Утраченная аура произведения искусства – то, что беспокоит Беньямина в свете распространения кино- и фотоискусства. Аура позволяет книге или картине находится в течение истории и обладать контекстом – тем, что составляет обаяние предмета искусства. Технологические новинки разорвали связи между художником и произведением, поместив искусство в современность – и лишив тем самым его ауры.
«Пост-Европа», Юк Хуэй
Весь мир живет в Европе, в ее главном наследии – универсализме и стандартизации. В такой обстановке вопросы о Европе и Азии теряют свой смысл: экономически однородный мир размыл культурные различия. Важно, пишет Хуэй, не затосковать по национально-мифической родине, а вновь, по-новому открыться Земле и друг другу.
«Снежная страна», Ясунари Кавабата
Четыре года мучительной связи: зима, весна, лето, осень. Укорененность в местности, в образе жизни на ней – от приготовления пищи до просмотров фильмов – столичному человеку если не ясна, то забавна. Он равно далек как от местных жителей, так и от гор и лесов. Баловень, который разве что может взбираться по туристическим холмам.
«Путеводитель по Средневековью», Энтони Бейл
Это сегодня чемодан, вокзал, граница – и ты на побережье или в музее. В Средневековье путешествие начинали по религиозной или торговой необходимости. Мир был менее однородным, и европейским путешественникам было где и чему удивляться на евразийских просторах.
«Оскудение опыта», Вальтер Беньямин
Первая мировая война и появление промышленной индустрии – вот что по Беньямину создало современность и прервало уютность истории. История непрерывна, поколения перенимают знания и навыки и несут их в обнадеживающее завтра. Однако приход конвейера и обрушение старой Европы переломили ход вещей: опыт прошлого потерял свою релевантность.
«Деструктивный характер», Вальтер Беньямин
Переломные времена порождают людей деструктивного характера – тех, кто без ностальгии готов ломать старое и возводить новое. Бойкий интеллектуал, грезящий послезавтра – тот, кто готов приводить в жизнь шумпетеровское созидательное разрушение. Но вопрос: что возведут на месте разрушенного?
«Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», Вальтер Беньямин
Утраченная аура произведения искусства – то, что беспокоит Беньямина в свете распространения кино- и фотоискусства. Аура позволяет книге или картине находится в течение истории и обладать контекстом – тем, что составляет обаяние предмета искусства. Технологические новинки разорвали связи между художником и произведением, поместив искусство в современность – и лишив тем самым его ауры.
«Пост-Европа», Юк Хуэй
Весь мир живет в Европе, в ее главном наследии – универсализме и стандартизации. В такой обстановке вопросы о Европе и Азии теряют свой смысл: экономически однородный мир размыл культурные различия. Важно, пишет Хуэй, не затосковать по национально-мифической родине, а вновь, по-новому открыться Земле и друг другу.
👍12❤2
Алексин travel
Ехать на электричке с Ряжского вокзала из Тулы в Алексин по одному из самых красивых ж/д-маршрутов. Увидеть в Рюриково закрытую станцию в псевдорусском стиле – напоминание, что когда-то сюда ездили за статусным досугом: охота, встречи в усадьбах, теннис. Брести сквозь сталинки и позавтракать в ДоДо Пицце. Пройти по мосту в Старый Алексин, выйти на Соборную гору, закусывать нектаринами и терять счет времени за наблюдением баржи и катеров. Отправиться в Алексин Бор, блуждать под соснами вдоль дач времен модерна и выйти к Оке. Искупаться в теплой реке торфяного цвета, ушибить палец и с берега смотреть, как батюшка плывет на сапе и тихо поет. Брести снова по Бору, выйти на мост и вернуться к сталинкам, перекусить во ВкусВилле. Прийти на вокзал, случайно подружиться с женщиной из Минеральных вод и проболтать весь час дороги в электричке. Вернуться в Тулу, поехать в травмпункт и провести там три часа в булгаковской компании. Вернуться домой затемно.
Славный день в компании Андрея. Было это весьма хорошо!
Ехать на электричке с Ряжского вокзала из Тулы в Алексин по одному из самых красивых ж/д-маршрутов. Увидеть в Рюриково закрытую станцию в псевдорусском стиле – напоминание, что когда-то сюда ездили за статусным досугом: охота, встречи в усадьбах, теннис. Брести сквозь сталинки и позавтракать в ДоДо Пицце. Пройти по мосту в Старый Алексин, выйти на Соборную гору, закусывать нектаринами и терять счет времени за наблюдением баржи и катеров. Отправиться в Алексин Бор, блуждать под соснами вдоль дач времен модерна и выйти к Оке. Искупаться в теплой реке торфяного цвета, ушибить палец и с берега смотреть, как батюшка плывет на сапе и тихо поет. Брести снова по Бору, выйти на мост и вернуться к сталинкам, перекусить во ВкусВилле. Прийти на вокзал, случайно подружиться с женщиной из Минеральных вод и проболтать весь час дороги в электричке. Вернуться в Тулу, поехать в травмпункт и провести там три часа в булгаковской компании. Вернуться домой затемно.
Славный день в компании Андрея. Было это весьма хорошо!
❤21🕊6🐳5
Пока путешествую по северу, появились новости!
Совместить разные дисциплины – задача не из легких. Приложение одного к другому требует не рациональности, а интуиции и ноэтичности. В том, впрочем, исследователь может открыть иной способ познания – смелый, творческий.
Рассуждать о Льве Толстом как об экономическом мыслителе – задача такого рода, к решению которой можно присоединиться.
21 августа
Тула, ул. Металлистов, 25. Кафе «Стива». 18:00.
Подробности по ссылке.
Совместить разные дисциплины – задача не из легких. Приложение одного к другому требует не рациональности, а интуиции и ноэтичности. В том, впрочем, исследователь может открыть иной способ познания – смелый, творческий.
Рассуждать о Льве Толстом как об экономическом мыслителе – задача такого рода, к решению которой можно присоединиться.
21 августа
Тула, ул. Металлистов, 25. Кафе «Стива». 18:00.
Подробности по ссылке.
❤17👍6
Санкт-Петербург/Выборг/Зеленогорск/Репино travel
Путешествие не кончается, но о первой его половине есть несколько слов. В Петербург надо приезжать не один раз, чтобы разочароваться в нем. Нужно научиться не выносить Невский проспект, утомляться от Эрмитажа, скучать при виде Исаакиевского собора, раздражаться от Петропавловской крепости. Только когда город – единственный подлинно северо-европейский в России с духом выдуманного бюргерства – потеряет туристический лоск, он обретет самого себя. Петербург – сухопутная развалина Атлантиды, в разрушающихся сводах которой обживаются новые квартиранты – узбекские и грузинские кафе, убогого вида сувенирные магазины, бары, дряхлые виниловые и книжные магазины. Толкотня в опустевших комнатах и простор на улицах: жизнь города лишена изначальной купеческой уютности больших залов и кабинетов, и вся социальная жизнь плещется по узким тротуарам, улочкам и проспектам; от того в городе так легко завести новое знакомство или обаятельно поболтать с прохожим. Петербург живет улицей не потому, что частному государство всегда противопоставляет публичное, а потому, что кроме как в публичном городу негде развернутся. Петербургское публичное двуедино как солнце и луна: днем город навевает морским ветром и криками чаек беспечную меланхолию, особенно когда сидишь на гранитной плите у реки или канала, ночью же он изрыгает лихую вседозволенность, которую опасаешься или седлаешь. Приезжая в эту северную грезу, ты находишься не в, но посреди Петербурга: даже входя в кварталы бывших промышленных окраин, ты не покидаешь центра, который на манер отрезанного листа бумаги кончается на бывшем Варшавском вокзале нововозведенными ЖК. Бывший – ключевое для Петербурга слово. Покидая эту грезу, нельзя не вспомнить, как в детстве выходил за дверь кондитерского магазина со звоночком: все эти пряничные пирамиды, укрепления из безе, шоколадные замки принцесс и рыцарей, мармеладные звери будоражат обилием и слаженностью и позволяют забыть тебе, уже взрослому, об окружающей обыденности и хаотичности.
Путешествие не кончается, но о первой его половине есть несколько слов. В Петербург надо приезжать не один раз, чтобы разочароваться в нем. Нужно научиться не выносить Невский проспект, утомляться от Эрмитажа, скучать при виде Исаакиевского собора, раздражаться от Петропавловской крепости. Только когда город – единственный подлинно северо-европейский в России с духом выдуманного бюргерства – потеряет туристический лоск, он обретет самого себя. Петербург – сухопутная развалина Атлантиды, в разрушающихся сводах которой обживаются новые квартиранты – узбекские и грузинские кафе, убогого вида сувенирные магазины, бары, дряхлые виниловые и книжные магазины. Толкотня в опустевших комнатах и простор на улицах: жизнь города лишена изначальной купеческой уютности больших залов и кабинетов, и вся социальная жизнь плещется по узким тротуарам, улочкам и проспектам; от того в городе так легко завести новое знакомство или обаятельно поболтать с прохожим. Петербург живет улицей не потому, что частному государство всегда противопоставляет публичное, а потому, что кроме как в публичном городу негде развернутся. Петербургское публичное двуедино как солнце и луна: днем город навевает морским ветром и криками чаек беспечную меланхолию, особенно когда сидишь на гранитной плите у реки или канала, ночью же он изрыгает лихую вседозволенность, которую опасаешься или седлаешь. Приезжая в эту северную грезу, ты находишься не в, но посреди Петербурга: даже входя в кварталы бывших промышленных окраин, ты не покидаешь центра, который на манер отрезанного листа бумаги кончается на бывшем Варшавском вокзале нововозведенными ЖК. Бывший – ключевое для Петербурга слово. Покидая эту грезу, нельзя не вспомнить, как в детстве выходил за дверь кондитерского магазина со звоночком: все эти пряничные пирамиды, укрепления из безе, шоколадные замки принцесс и рыцарей, мармеладные звери будоражат обилием и слаженностью и позволяют забыть тебе, уже взрослому, об окружающей обыденности и хаотичности.
❤17👍1🐳1
Путешествия разлучают с чувством привязанности. Быть всюду и нигде означает неумение уживаться на месте. Но так бывает не всегда. Путешествия обучают пристальности, а порой и чуткости, расколдовывают мир и приучают видеть сходства и различия.
Словом, новый текст об этом. А еще о любимых реках – Волге, Оке, Упе, и чудных, по-настоящему южных городах – Туле и Самаре.
Фото: Дмитрий Пронин
Словом, новый текст об этом. А еще о любимых реках – Волге, Оке, Упе, и чудных, по-настоящему южных городах – Туле и Самаре.
Фото: Дмитрий Пронин
❤24🐳4
Минск/Городея/Несвиж travel
От всякого города привычно ждешь впечатлений в их развлекательном понимании: где бы вкусно пообедать, какую крепость и музей осмотреть, где восхититься красотой усадьбы. Город – как кажется – обычно полон историй, которые только и ждут, чтобы быть рассказанными. Минск же дарит опыт отсутствия. Чуткого гостя не обведут вокруг пальца роскошные ампирные проспекты и театры: за ними не стоит ничего, кроме разрушения. Минск – призрак самого себя, и даже его исторический центр во многом новодел. Другой столичный город бы тяготился этой юностью, без размаха национальной фантазии он бы померк. Но в Минске не печалятся и не злятся от своей пустоты – по вечерам, выйдя из парков, садятся на скамьи и глядят на Свислочь. Санитарная чистота города составляет едва ли основу чувства пустоты. Сравнение с больничной палатой подходит к описанию ритма минской повседневности: тихо, размеренно и с заботой. Отсутствие и хозяйская досмотренность идут рука об руку всякий раз, когда погружаешься в течение жизни: пока пробуешь намазки и крамбамбулю или катишься в тесном вагоне метро. Своей пустотой Минск приоткрывает дверь в детство (вот куда оно ушло): кока-кола, талончики, отсутствие связи, добродушные тетушки в окошках контор. В детстве мир тоже пуст, всему только предстоит открыться. Лиминальное пространство, где всем найдется место. Потому что иначе не может быть.
От всякого города привычно ждешь впечатлений в их развлекательном понимании: где бы вкусно пообедать, какую крепость и музей осмотреть, где восхититься красотой усадьбы. Город – как кажется – обычно полон историй, которые только и ждут, чтобы быть рассказанными. Минск же дарит опыт отсутствия. Чуткого гостя не обведут вокруг пальца роскошные ампирные проспекты и театры: за ними не стоит ничего, кроме разрушения. Минск – призрак самого себя, и даже его исторический центр во многом новодел. Другой столичный город бы тяготился этой юностью, без размаха национальной фантазии он бы померк. Но в Минске не печалятся и не злятся от своей пустоты – по вечерам, выйдя из парков, садятся на скамьи и глядят на Свислочь. Санитарная чистота города составляет едва ли основу чувства пустоты. Сравнение с больничной палатой подходит к описанию ритма минской повседневности: тихо, размеренно и с заботой. Отсутствие и хозяйская досмотренность идут рука об руку всякий раз, когда погружаешься в течение жизни: пока пробуешь намазки и крамбамбулю или катишься в тесном вагоне метро. Своей пустотой Минск приоткрывает дверь в детство (вот куда оно ушло): кока-кола, талончики, отсутствие связи, добродушные тетушки в окошках контор. В детстве мир тоже пуст, всему только предстоит открыться. Лиминальное пространство, где всем найдется место. Потому что иначе не может быть.
❤13🤔3🐳3👍1