Прочитано в мае
Джон Мильтон, «Потерянный рай»
Непослушание поначалу ангела, а потом и человека оборачивается утратой рая небесного и земного. Однако «Потерянный рай» не столько моральная поэма и политическая метафора, сколько история об утрате любви – божественной и людской. Пышный, щедрый (барочные термины как нельзя кстати) сад Адама и Евы меняется на бесприютную пустыню, а благодать оборачивается стоическими муками.
Николай Кондратьев, «Большие циклы конъюнктуры и теория предвидения»
Кондратьев – один из немногих советских экономистов, чьи идеи применяют и зарубежом. Он заметил, что политические потрясения закономерны: раз в n лет гремит то революция, то война. Будучи марксистом, он стал разбираться в экономике, чтобы отыскать причины социальных катаклизмов. И заметил, что благодаря статистике можно моделировать и прогнозировать поведение больших систем.
Дмитрий Травин, «Русская ловушка»
В 14–17 веках Европа менялась: уходили феодальные отношения, приходили бюрократические. Травин основательно разбирает известные со школы элементы этого процесса в Западной Европе – протестантизм, бюргерство, например – и сравнивает с тем, что было в русских княжествах и Московском царстве в то же время. Для погруженного в тему нового книга не даст, но почитать факты-иллюстрации расхожих тезисов – весьма любопытно.
Денис Джонсон, «Сны поездов»
Проза, о которой невозможно говорить, хотя она и составлена из знакомых слов. Холодная, дикая, аграрная Америка уходит в прошлое – и жителю лесов, немому и наблюдательному, остается только скитаться по новой, индустриальной, стране. Это Америка Купера, Мелвилла, Рида, Твена, над которой вот-вот возвысится Эмпайр-стейт-билдинг, расстелятся федеральные трассы, а около них построят торговые центры. Зыбкость времени и неуместность героя в современности.
Рёко Секигути, «Тоска по уходящему сезону»
Лежалый плод еще содержит в себе память о теплом лете, прощание перед долгой разлукой – о днях совместной жизни, а теплый диван – о том, что еще минуту назад на нем лежал кот. Все преходяще и неумолимо мчится в бездну, чтобы с новым сезоном вернуться. Секигути размышляет о японском термине нагори, чтобы ухватить переживание (или скорее воспоминание о переживании) чего-то красивого и предельно интимного. Пища, климат, человеческая жизнь – все всем, кажется, заложены схожие принципы.
Андрей Битов, «Фотография Пушкина (1799–2099)»
В прошлое нельзя проникнуть, работа музеев обречена, а историческое наследие – это хроника утраты, а не обретения. Из будущего отправляют филолога во времена Пушкина, чтобы тот сделал его фотографию. Но будь здесь важен сюжет, это не была бы битовская проза: это летний ливень, извечно сваливающиеся полки с книгами, статуэтками, фотографиями, когда просто пытаешься дотянуться до самого верха. Открыть обман, что культура помогает преодолеть время, значит, наконец обрести настоящее.
Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, «Культурная индустрия»
Программный для критической теории текст. Хоркхаймер и Адорно категоричны, пессимистичны и прозорливы. Все – и даже искусство, область непосредственного переживания – подчинено индустриальной логике эффективности и полезности. Современные кино, музыка, литература приучают к машинной жизни: чувствовать то, что позволено, думать так, как велено. Малозаметная антиутопия в понятиях эпохи Просвещения и классического либерализма уже здесь, и Хаксли с Замятиным не напугают подозрительного читателя.
Джон Мильтон, «Потерянный рай»
Непослушание поначалу ангела, а потом и человека оборачивается утратой рая небесного и земного. Однако «Потерянный рай» не столько моральная поэма и политическая метафора, сколько история об утрате любви – божественной и людской. Пышный, щедрый (барочные термины как нельзя кстати) сад Адама и Евы меняется на бесприютную пустыню, а благодать оборачивается стоическими муками.
Николай Кондратьев, «Большие циклы конъюнктуры и теория предвидения»
Кондратьев – один из немногих советских экономистов, чьи идеи применяют и зарубежом. Он заметил, что политические потрясения закономерны: раз в n лет гремит то революция, то война. Будучи марксистом, он стал разбираться в экономике, чтобы отыскать причины социальных катаклизмов. И заметил, что благодаря статистике можно моделировать и прогнозировать поведение больших систем.
Дмитрий Травин, «Русская ловушка»
В 14–17 веках Европа менялась: уходили феодальные отношения, приходили бюрократические. Травин основательно разбирает известные со школы элементы этого процесса в Западной Европе – протестантизм, бюргерство, например – и сравнивает с тем, что было в русских княжествах и Московском царстве в то же время. Для погруженного в тему нового книга не даст, но почитать факты-иллюстрации расхожих тезисов – весьма любопытно.
Денис Джонсон, «Сны поездов»
Проза, о которой невозможно говорить, хотя она и составлена из знакомых слов. Холодная, дикая, аграрная Америка уходит в прошлое – и жителю лесов, немому и наблюдательному, остается только скитаться по новой, индустриальной, стране. Это Америка Купера, Мелвилла, Рида, Твена, над которой вот-вот возвысится Эмпайр-стейт-билдинг, расстелятся федеральные трассы, а около них построят торговые центры. Зыбкость времени и неуместность героя в современности.
Рёко Секигути, «Тоска по уходящему сезону»
Лежалый плод еще содержит в себе память о теплом лете, прощание перед долгой разлукой – о днях совместной жизни, а теплый диван – о том, что еще минуту назад на нем лежал кот. Все преходяще и неумолимо мчится в бездну, чтобы с новым сезоном вернуться. Секигути размышляет о японском термине нагори, чтобы ухватить переживание (или скорее воспоминание о переживании) чего-то красивого и предельно интимного. Пища, климат, человеческая жизнь – все всем, кажется, заложены схожие принципы.
Андрей Битов, «Фотография Пушкина (1799–2099)»
В прошлое нельзя проникнуть, работа музеев обречена, а историческое наследие – это хроника утраты, а не обретения. Из будущего отправляют филолога во времена Пушкина, чтобы тот сделал его фотографию. Но будь здесь важен сюжет, это не была бы битовская проза: это летний ливень, извечно сваливающиеся полки с книгами, статуэтками, фотографиями, когда просто пытаешься дотянуться до самого верха. Открыть обман, что культура помогает преодолеть время, значит, наконец обрести настоящее.
Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, «Культурная индустрия»
Программный для критической теории текст. Хоркхаймер и Адорно категоричны, пессимистичны и прозорливы. Все – и даже искусство, область непосредственного переживания – подчинено индустриальной логике эффективности и полезности. Современные кино, музыка, литература приучают к машинной жизни: чувствовать то, что позволено, думать так, как велено. Малозаметная антиутопия в понятиях эпохи Просвещения и классического либерализма уже здесь, и Хаксли с Замятиным не напугают подозрительного читателя.
❤9👍3❤🔥2🎉1🕊1
Конвейерное производство таит иллюзию конечности. В соответствии с принципами разделения труда изделие проходит через несколько операций к состоянию своей готовности. Затем оно грузится и отвозится заказчику или потребителю. Для стороннего наблюдателя в этом процессе заключена ремесленная радость: из разрозненного сырья и материалов собралось изделие, однако труд ремесленника неповторим – в промышленном же труде он унифицирован, а радость изготовления нивелирована ее масштабностью. Сколь много дизайнов и форм ни придумывала бы компания, принцип ее работы – повторимое и одинаковое – неизменен. Жизнь промышленно созданного предмета бесконечна, хотя поначалу видится органичной: была нить – стала одежда, была деталь – стала машина.
Для индустриальной компании такой подход целесообразен: это способ исчислять потоки материалов, денег и других ресурсов, чтобы затем их наиболее эффективно – с наибольшей отдачей – использовать. Но этот же принцип эффективности и мнимой конечности стал применяться в художественном высказывании. Строгий функционализм кино, машинный метод повествования в книге идет рука об руку со подъемами и упадками промышленного капитализма. Как для завода неприемлемо будет тратиться на клумбы, а не на средства индивидуальной защиты, так и для индустриально воспитанного художника неприемлемо будет снимать десятиминутные сцены пейзажей или несколько страниц описывать объятье старых друзей. Логика эффективности, отточенная в цеховых стенах, вторглась в область творческого, воображаемого, вырубив необузданный, но красочный сад и высадив на его месте гладкий газон. Погоня за интересом – а, значит, и за сюжетом – есть погоня за гипнотизирующим изготовлением товара на продажу. Именно поиск неинтересного, скучного, нелогичного становится поиском художественного.
«Партенопа» Паоло Соррентино нарушает индустриальную логику повествования. Ее просмотр в ожидании сюжета станет испытанием, а пересказ последовательности действий героини наткнется на бессмыслицу собственных слов. «Партенопа» расточительна, бессвязна, многословна, сродни барочной фантазии – и лишена индустриальной логики. В художественном произведении сюжет, возможно, куда большее насилие над героями, чем события их жизней, сколь бы тяжкими они ни были. Кульминация как катарсис в фильме и кульминация как отгрузка товара на заводе суть одно. Соррентино не прибегает к такому стилю повествования и всякий раз увиливает от сюжетной предопределенности.
Неидустриальная манера изложения – какая она? Как сама Партенопа?
Для индустриальной компании такой подход целесообразен: это способ исчислять потоки материалов, денег и других ресурсов, чтобы затем их наиболее эффективно – с наибольшей отдачей – использовать. Но этот же принцип эффективности и мнимой конечности стал применяться в художественном высказывании. Строгий функционализм кино, машинный метод повествования в книге идет рука об руку со подъемами и упадками промышленного капитализма. Как для завода неприемлемо будет тратиться на клумбы, а не на средства индивидуальной защиты, так и для индустриально воспитанного художника неприемлемо будет снимать десятиминутные сцены пейзажей или несколько страниц описывать объятье старых друзей. Логика эффективности, отточенная в цеховых стенах, вторглась в область творческого, воображаемого, вырубив необузданный, но красочный сад и высадив на его месте гладкий газон. Погоня за интересом – а, значит, и за сюжетом – есть погоня за гипнотизирующим изготовлением товара на продажу. Именно поиск неинтересного, скучного, нелогичного становится поиском художественного.
«Партенопа» Паоло Соррентино нарушает индустриальную логику повествования. Ее просмотр в ожидании сюжета станет испытанием, а пересказ последовательности действий героини наткнется на бессмыслицу собственных слов. «Партенопа» расточительна, бессвязна, многословна, сродни барочной фантазии – и лишена индустриальной логики. В художественном произведении сюжет, возможно, куда большее насилие над героями, чем события их жизней, сколь бы тяжкими они ни были. Кульминация как катарсис в фильме и кульминация как отгрузка товара на заводе суть одно. Соррентино не прибегает к такому стилю повествования и всякий раз увиливает от сюжетной предопределенности.
Неидустриальная манера изложения – какая она? Как сама Партенопа?
❤12🐳3
Путешествие из центра на окраину и обратно. Что это, как не стремление (сродни желанию вспенивать руками воздушное одеяло) оказаться вне территорий, чтобы вновь и вновь причаливать к нескольким избранным местам? Что это, как не желание разместить свою субъектность всюду, куда только хватит взгляда? И все же номадизм обречен и как всякое другое явление ограничен: все окочевничать нельзя.
Навещаешь периферию, гуляешь посреди холмов в тенях склоненных дубов, слушаешь ручей и гул пчелиных ульев, пьешь из родника, гуляешь посреди двора школы-интерната, выискиваешь знакомые индустриальные трубы. В общем-то путешествуешь не для неизведанного, а для знакомого. Порой радость встречи превыше радости открытия.
И только тишина и трепет.
Навещаешь периферию, гуляешь посреди холмов в тенях склоненных дубов, слушаешь ручей и гул пчелиных ульев, пьешь из родника, гуляешь посреди двора школы-интерната, выискиваешь знакомые индустриальные трубы. В общем-то путешествуешь не для неизведанного, а для знакомого. Порой радость встречи превыше радости открытия.
И только тишина и трепет.
❤🔥11❤8👍2
Алексин/Бунырево travel
Пару дней будто снова 15 лет: фастфуд, недосып, безудержный смех, громкая музыка, грязь и мокрая одежда. Сам себе завидуешь!
Пару дней будто снова 15 лет: фастфуд, недосып, безудержный смех, громкая музыка, грязь и мокрая одежда. Сам себе завидуешь!
❤20🐳9❤🔥2🕊2🍾1
Казань\Свияжск travel
Из поволжского досуга:
1) Погулять по крепостной стене
2) Случайно встретить на перекрестке знакомую из Сириуса
3) Посидеть на набережной, закусывая чурросом
4) Получить заказ от директора индийского ресторана
5) Смотреть на Черное озеро и вдыхать липовый запах
6) Наткнуться на выставку Марка Шагала и умилиться
7) Забраться на каланчу в Свияжске
8) Забраться на колокольню в Казани
8) Меланхолично сидеть на пляже на окраине города
9) Чуть не опоздать на электричку
10) Поразмышлять о пост-Европе
Из поволжского досуга:
1) Погулять по крепостной стене
2) Случайно встретить на перекрестке знакомую из Сириуса
3) Посидеть на набережной, закусывая чурросом
4) Получить заказ от директора индийского ресторана
5) Смотреть на Черное озеро и вдыхать липовый запах
6) Наткнуться на выставку Марка Шагала и умилиться
7) Забраться на каланчу в Свияжске
8) Забраться на колокольню в Казани
8) Меланхолично сидеть на пляже на окраине города
9) Чуть не опоздать на электричку
10) Поразмышлять о пост-Европе
❤15👍5🍾5🐳2
Прочитано в июне
«Телеграмма», Константин Паустовский
Печали не будет конца – невыполненные обещания и невысказанные слова идут рука об руку с исполнением мечты. Во всяком случае так у героев рассказа. Прошлое теряется в снегопаде. Остается оголенное настоящее.
«Собака за моим столом», Клоди Хунцингер
Энтропия неизбежна. Социальные связи, идеи, тело с возрастом, все поддается тлению. Даже природа, в которой, казалось бы, можно отыскать убежище или утешение. А впрочем, в такой ситуации есть ради чего жить. Проблески заботы, любви, чуткости сквозь – или вопреки – забвению дорогого стоят.
«Капитализм и ничего больше», Бранко Миланович
Мейнстримная экономическая теория то так, то этак занимается двумя темами – институтами и проблемой неравенства. Миланович обобщает накопленную теоретическую базу о работе капиталистической системы и пытается спрогнозировать, куда дальше может двигаться система, которая установилась во всем мире и связала его в единое целое.
«Берлинское детство на рубеже веков», Вальтер Беньямин
Не рассказы, не эссе, не стихотворения, а какие-то пограничные тексты, в которых философ вспоминает детство. Он как бы склеивает аппликацию: вот парк, вот шкаф, вот кровать, вот поезд, вот окно. Память – да и, наверно, история – бессистемна и одновременна. Остается (при всем соблазне романтизировать прошлое) с достоинством перечислять факты.
«Волга», Гейр Поллен
Поллен – норвежец, много лет преподававший в России – составил путеводитель по русской истории и волжским городам, от Углича до Самары. Царевич Дмитрий, монахи-колонизаторы, Ленин и Хлебников, водочные магнаты – все встретились на берегах Волги.
«Инстинкт мастерства и структура промышленного производства», Торстейн Веблен
Хорошее напоминание о том, что социология начиналась как позитивистская наука навроде химии или биологии. Есть в этом что-то детерминистское: инстинкты определяют поведение, поведение – привычки, а привычки – традиции и институты. В том числе традиции и институты труда.
«Телеграмма», Константин Паустовский
Печали не будет конца – невыполненные обещания и невысказанные слова идут рука об руку с исполнением мечты. Во всяком случае так у героев рассказа. Прошлое теряется в снегопаде. Остается оголенное настоящее.
«Собака за моим столом», Клоди Хунцингер
Энтропия неизбежна. Социальные связи, идеи, тело с возрастом, все поддается тлению. Даже природа, в которой, казалось бы, можно отыскать убежище или утешение. А впрочем, в такой ситуации есть ради чего жить. Проблески заботы, любви, чуткости сквозь – или вопреки – забвению дорогого стоят.
«Капитализм и ничего больше», Бранко Миланович
Мейнстримная экономическая теория то так, то этак занимается двумя темами – институтами и проблемой неравенства. Миланович обобщает накопленную теоретическую базу о работе капиталистической системы и пытается спрогнозировать, куда дальше может двигаться система, которая установилась во всем мире и связала его в единое целое.
«Берлинское детство на рубеже веков», Вальтер Беньямин
Не рассказы, не эссе, не стихотворения, а какие-то пограничные тексты, в которых философ вспоминает детство. Он как бы склеивает аппликацию: вот парк, вот шкаф, вот кровать, вот поезд, вот окно. Память – да и, наверно, история – бессистемна и одновременна. Остается (при всем соблазне романтизировать прошлое) с достоинством перечислять факты.
«Волга», Гейр Поллен
Поллен – норвежец, много лет преподававший в России – составил путеводитель по русской истории и волжским городам, от Углича до Самары. Царевич Дмитрий, монахи-колонизаторы, Ленин и Хлебников, водочные магнаты – все встретились на берегах Волги.
«Инстинкт мастерства и структура промышленного производства», Торстейн Веблен
Хорошее напоминание о том, что социология начиналась как позитивистская наука навроде химии или биологии. Есть в этом что-то детерминистское: инстинкты определяют поведение, поведение – привычки, а привычки – традиции и институты. В том числе традиции и институты труда.
❤7👍6🕊4