«Потерянный рай» Джона Мильтона интересен помимо аллегории на Английскую революцию и тем, как в западноевропейской мысли проходил переход от Средневековья к Новому времени.

В нравоучительном разговоре с Адамом архангел Рафаил, рассуждая о природе души людей и ангелов, замечает: хотя у обоих созданий она напоминает цветы,

От них душа имеет разум свой,
Притом двоякий: или к рассужденью
Он больше склонен, или к созерцанью
Вам первое присуще, нам – второе…

В отличии от человека – вероятно, в силу своей нематериальности – ангел способен воспринять божественную благодать в полном объеме и потому не сомневается, есть ли она или нет. Человек – плод вещной действительности и божественное является к нему через редкие откровения, а потому он чаще, чем ангел, склонен к сомнениям. Ангелы и люди (до того, как усомнились в порядке вещей) созерцают мир в его полноте. Мильтон много строк отводит на описания пасторальных пейзажей Рая, где человеку не нужно заниматься сельским хозяйством и выживанием – среда и так располагает к радости и восприятию благодати. В этом мире труд – лишь инструмент для поддержания надлежащего порядка, аккуратности. Мир рая – как и мир мильтоновского средневековья – был местом если не презрения, то неодобрения труда, ведь труд удовлетворяет потребности, а, значит, пробуждает страсти и затуманивает восприятие благодати.

Один из ангелов, Сатана, усомнился в порядке вещей, созвал треть небесного войска и объявил войну Богу. Во время битвы он обнаруживает, что в земле лежит много минералов и других полезных ископаемых, из которых можно сделать метательные машины. Сомнение пошло рука об руку с изобретательностью, с умением преобразовывать материальный мир на свое усмотрение. Человек, усомнившись в природе вещей и вкусив плод дерева познания, тоже приобрел эти способности – в будущем он создаст плуга, кузнечные меха и паровые машины из всевозможных богатств земли ценой изгнания из Рая. Мир Нового времени – как мир земной после изгнания из рая – стал миром нужды и потребности и труда, способного их удовлетворить.

Битва верных и отрекшихся ангелов напоминает метафору столкновения двух хозяйственных укладов в Англии мильтоновских лет. Общинный, природный уклад деревни и централизованный, механизированный уклад города. В Европе тех лет во всю формировался товарный капитализм: Голландия, Франция из королевских налоговых вотчин становились бюрократическими машинами по преобразованию природы в товары. Статистик Уильям Петти в 1662-м пишет о том, как королю перейти от налогообложения земель и факта владения собственностью к стимулированию производства и изготовления товаров. Эти перемены были локализованы в больших городах и на побережьях, но распространялись вглубь материка, затрагивая архаичные деревни.

Созерцание и рассуждение – покой и труд, использование и преобразование, а в конечном счете – божественная вера и человеческое сомнение. Возможно, одни из центральных понятий новоевропейской истории.

Две вещи я могу делать бесконечно: говорить о Туле и говорить об экономике. И когда появляется возможность совместить это и говорить в Туле про экономику, наступает катарсис!

Обычно последователи левых идей опираются на прошлое. Их описательные модели созданы для индустриального общества, когда человек большую часть жизни работал в одной компании и на одного человека, а государство помогало ему лечиться, растить детей и проводить досуг.

Индустриальное общество заметно растеряло свое влияние. Прежний типа капитала, товарный, приносит все меньше политического влияния. С конца XX века над индустрией возвысились финансы. Финансовый капитализм размыл прежние трудовые отношения и сам способ генерации добавленной стоимости в компаниях.

Так во всяком случае считает левый экономист-визионер Янис Варуфакис. В отличие от прочих сторонников идей Маркса он предлагает свои социальные/социалистические модели на перемены начала XXI века. Более подробно о его идеях написал тут.

Рассказал о нескольких книгах, где все – уединение и глушь

⬇️

Прочитано в мае

Джон Мильтон, «Потерянный рай»
Непослушание поначалу ангела, а потом и человека оборачивается утратой рая небесного и земного. Однако «Потерянный рай» не столько моральная поэма и политическая метафора, сколько история об утрате любви – божественной и людской. Пышный, щедрый (барочные термины как нельзя кстати) сад Адама и Евы меняется на бесприютную пустыню, а благодать оборачивается стоическими муками.

Николай Кондратьев, «Большие циклы конъюнктуры и теория предвидения»
Кондратьев – один из немногих советских экономистов, чьи идеи применяют и зарубежом. Он заметил, что политические потрясения закономерны: раз в n лет гремит то революция, то война. Будучи марксистом, он стал разбираться в экономике, чтобы отыскать причины социальных катаклизмов. И заметил, что благодаря статистике можно моделировать и прогнозировать поведение больших систем.

Дмитрий Травин, «Русская ловушка»
В 14–17 веках Европа менялась: уходили феодальные отношения, приходили бюрократические. Травин основательно разбирает известные со школы элементы этого процесса в Западной Европе – протестантизм, бюргерство, например – и сравнивает с тем, что было в русских княжествах и Московском царстве в то же время. Для погруженного в тему нового книга не даст, но почитать факты-иллюстрации расхожих тезисов – весьма любопытно.

Денис Джонсон, «Сны поездов»
Проза, о которой невозможно говорить, хотя она и составлена из знакомых слов. Холодная, дикая, аграрная Америка уходит в прошлое – и жителю лесов, немому и наблюдательному, остается только скитаться по новой, индустриальной, стране. Это Америка Купера, Мелвилла, Рида, Твена, над которой вот-вот возвысится Эмпайр-стейт-билдинг, расстелятся федеральные трассы, а около них построят торговые центры. Зыбкость времени и неуместность героя в современности.

Рёко Секигути, «Тоска по уходящему сезону»
Лежалый плод еще содержит в себе память о теплом лете, прощание перед долгой разлукой – о днях совместной жизни, а теплый диван – о том, что еще минуту назад на нем лежал кот. Все преходяще и неумолимо мчится в бездну, чтобы с новым сезоном вернуться. Секигути размышляет о японском термине нагори, чтобы ухватить переживание (или скорее воспоминание о переживании) чего-то красивого и предельно интимного. Пища, климат, человеческая жизнь – все всем, кажется, заложены схожие принципы.

Андрей Битов, «Фотография Пушкина (1799–2099)»
В прошлое нельзя проникнуть, работа музеев обречена, а историческое наследие – это хроника утраты, а не обретения. Из будущего отправляют филолога во времена Пушкина, чтобы тот сделал его фотографию. Но будь здесь важен сюжет, это не была бы битовская проза: это летний ливень, извечно сваливающиеся полки с книгами, статуэтками, фотографиями, когда просто пытаешься дотянуться до самого верха. Открыть обман, что культура помогает преодолеть время, значит, наконец обрести настоящее.

Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, «Культурная индустрия»
Программный для критической теории текст. Хоркхаймер и Адорно категоричны, пессимистичны и прозорливы. Все – и даже искусство, область непосредственного переживания – подчинено индустриальной логике эффективности и полезности. Современные кино, музыка, литература приучают к машинной жизни: чувствовать то, что позволено, думать так, как велено. Малозаметная антиутопия в понятиях эпохи Просвещения и классического либерализма уже здесь, и Хаксли с Замятиным не напугают подозрительного читателя.

Рассказал о Паустовском и Набокове. Как раз чтение на лето, под которое хорошо пить лимонад из:

слабогазированной воды
огурцов
лимона
меда
корицы
мяты
базилика
розмарина

Конвейерное производство таит иллюзию конечности. В соответствии с принципами разделения труда изделие проходит через несколько операций к состоянию своей готовности. Затем оно грузится и отвозится заказчику или потребителю. Для стороннего наблюдателя в этом процессе заключена ремесленная радость: из разрозненного сырья и материалов собралось изделие, однако труд ремесленника неповторим – в промышленном же труде он унифицирован, а радость изготовления нивелирована ее масштабностью. Сколь много дизайнов и форм ни придумывала бы компания, принцип ее работы – повторимое и одинаковое – неизменен. Жизнь промышленно созданного предмета бесконечна, хотя поначалу видится органичной: была нить – стала одежда, была деталь – стала машина.

Для индустриальной компании такой подход целесообразен: это способ исчислять потоки материалов, денег и других ресурсов, чтобы затем их наиболее эффективно – с наибольшей отдачей – использовать. Но этот же принцип эффективности и мнимой конечности стал применяться в художественном высказывании. Строгий функционализм кино, машинный метод повествования в книге идет рука об руку со подъемами и упадками промышленного капитализма. Как для завода неприемлемо будет тратиться на клумбы, а не на средства индивидуальной защиты, так и для индустриально воспитанного художника неприемлемо будет снимать десятиминутные сцены пейзажей или несколько страниц описывать объятье старых друзей. Логика эффективности, отточенная в цеховых стенах, вторглась в область творческого, воображаемого, вырубив необузданный, но красочный сад и высадив на его месте гладкий газон. Погоня за интересом – а, значит, и за сюжетом – есть погоня за гипнотизирующим изготовлением товара на продажу. Именно поиск неинтересного, скучного, нелогичного становится поиском художественного.

«Партенопа» Паоло Соррентино нарушает индустриальную логику повествования. Ее просмотр в ожидании сюжета станет испытанием, а пересказ последовательности действий героини наткнется на бессмыслицу собственных слов. «Партенопа» расточительна, бессвязна, многословна, сродни барочной фантазии – и лишена индустриальной логики. В художественном произведении сюжет, возможно, куда большее насилие над героями, чем события их жизней, сколь бы тяжкими они ни были. Кульминация как катарсис в фильме и кульминация как отгрузка товара на заводе суть одно. Соррентино не прибегает к такому стилю повествования и всякий раз увиливает от сюжетной предопределенности.

Неидустриальная манера изложения – какая она? Как сама Партенопа?