При общении со школьниками рано или поздно задаешь им вопрос: кем ты хочешь работать? Или: какую профессию ты собираешься выбрать? Пользуясь языком экономической теории эти вопросы можно переформулировать так: посредством какой деятельности ты собираешься встроиться в систему разделения труда?

В самом феномене разделения труда в его современном виде мне видится противоречие. В энциклопедическом примере изготовления булавок Адам Смит соотносит труд и его производительность. Идея разделить изготовление на простейшие операции начинается с предпосылки, что производительность – это сила тела работника, которую он применяет для изменения материальной реальности; эту силу он сумеет применить наилучшим (т.е. с выходом большего числа продуктов) образом, только исполняя простейшие операции – растягивание проволоки, ее нарезка и т.д. Одной стороной противоречия позиций разделенного труда можно назвать его упрощенность, локализованность в единичном действии. В то же время профессионализм интерпретируется как способность выполнять сложную деятельность, вырваться из конвейерной разделенности, - но лишь с тем, чтобы самостоятельно определять операции и степень детализированности процесса. Профессионала отличает, наверное, разве что владение информацией и ресурсом. Марксовские рабочие, отчужденные от собственной жизни, и шумпетеровские предприниматели, которые познают все ветки разделенного труда и овладевают ими.

Впрочем, в какой момент сила тела начинает преобладать над силой ума? Для грека труд, поддерживающий здоровье и сытость организма, не был вполне человеческой деятельностью, а в Средние века такой труд был постыдной нуждой, из-за которой можно поддаться страстям. Одной из значимых причин мне представляется дело королей и царей: в годы кризиса церкви и открытия Нового Света эти высшие феодалы принялись искать способы политического укрощения вассалов. Истоки государства современного типа, как пишет Дмитрий Травин в «Русской ловушке», можно отыскивать в падении баронов и графов под натиском наемных королевских войск. Государство начинается, когда в крепостные стены торгового и ремесленного города обстреляют из пушок и мушкетов профессиональные военные; войдя в город, они установят в нем полицейский контроль – так, как его видит их король-наниматель. Он, однако, знает, что его войско не будет лояльно и перейдет к противнику, предложи тот большую сумму, и потому принимается за изучение города: кто в нем работает, сколько в нем богатств и как их получают? Его приближенные входят в состав муниципальных администраций, устанавливают нормы налогов и обеспечивают королю постоянный доход. Король и его двор узнают о ремеслах, приносящих разные объемы богатств, и определяют, что нужно сделать с городом, чтобы развить то или иное ремесло. Так, средневековая спецификация труда, которая неизбежна при большом скоплении людей, обретает свою политическую форму разделения труда. Король вошел в городские ворота и вот-вот перейдет порог дома. Формируется два пространства социальной жизни – частное, оберегаемое от королевской полиции, и публичное, где создается доход правителя.

(продолжение в следующем посте)

(начало в предыдущем посте)

В теории принято считать, что богатства создает земля (давая ее владельцу древесину, злаковые культуры и места пастбищ) или труд. В городе земли немного, а та, что есть, плотно населена, и потому остается обратиться к труду. Удел рабов – работа с вещественностью мира, с материалами – становится достойным занятием купцов и буржуа. Владение мастерскими или небольшими мануфактурами в западной Европе (как в Англии или Голландии) и владение торговыми сетями сбыта товаров, изготавливаемых в этих мастерских, в восточной Европе (как в Пруссии или Московском царстве) определяет две ветви истории разделения труда, но для этого потребуется отдельно размышление. Другой вопрос – что делать интеллектуалу, да Винчи и Ломоносову, который не может найти своей профессии и занять покойное место в системе разделения труда? Мир стал миром вещей и даже итог работы интеллектуала – книга – это лишь его продукт. Его труд – мышление – не может быть овеществлен, а когда он принимается за это дело, то только вспоминает ход рассуждений и переносит на бумагу.

Одной памятью и способностью снова и снова вспоминать свои мысли человек размышляющий приобщается к материальной жизни, и в этом его нескончаемая печаль. Может быть, ему открыта и другая перспектива: оставаться любителем и дилетантом, отказываясь от профессионализма в пользу свободного рассуждения.

Иван III в военном лагере под стенами Новгорода

Вчера выбрался в усадьбу музей «Архангельское». Просторный английский парк. Поднялся по лестнице и радовался симметрии дорожек и кустарников, а далеко впереди – застывшая океаническая волна – небоскребы Москвы. В низинах оврагов плиточные дорожки и бруталистские фонари, деревянный настил вдоль реки, а на обратном пути к зданиям – сосны. Всегда кажутся космическими растениями.

Прогулки по музеям-усадьбам медитативны. Их территории преобразовывались для неги и отдыха, делали это те самые old money, сгоревшие в революцию. А еще устраивали приемы, балы, а посреди леса наверняка играли в прятки. Эта красота безусловно персонализирована: форму сада не представить без имени А, а церковь – без имени Б и В, которые спроектировали и профинансировали строительство. В книге «Бывшие люди» Дуглас Смит рассказывает о последних днях русской аристократии – о том, как частная собственность стала общественной. Одно из мест действия как раз Архангельское.

Во время прогулок по подобным местам я всегда оглядываюсь как карикатурный вор, который ночью забрался в чужую квартиру и идет на цыпочках, чтобы не разбудить хозяев. Вот только их уже давно нет.

Прочитано в апреле

Ханна Хармс, «Молоко без меда»
Страницы комикса как окно с видом на дивный дикий сад и одновременно как пчелиные соты. Эти черно-желтые создания незаметны, но, оказывается, ничуть не уступают человеку: они тоже познают реальность, трудятся и дружат. Каким бы был мир, потеряй он диких пчёл?

Гюнтер Грасс, «Глупый август»
Общественное мнение знает лишь чёрное и белое, и в дни смятения только остаётся что бродить по внутреннему Шварцвальду, варить кукурузу и от бессоницы читать. Бежать от сумятицы в прошлое, чтобы встретить там Гёте с орденом от Наполеона? Возможно.

Дональд Протеро, «История Земли в 25 камнях»
Юный Цицерон спасается с матерью от Везувия. Вильгельм Завоеваль смотрит на меловые прибрежные скалы Англии. Стивен Спилберг вместе с отцом разглядывает звездопад. Камни сопровождали человечество и первую жизнь с самого их появления. Протеро, рассказывая историю земли, пишет и историю науки.

Нина Бёртон, «Шесть граней жизни»
Ремонт старого дома вдали от Стокгольма – чем не повод понаблюдать за белками, муравьями и другими соседями, а заодно и понять их. Порой кажется, что человек одинок среди людей. Но для разговора не всегда нужны слова. Иногда достаточно танца с пчелой или молчания с птицей, чтобы утолить печали.

Саманта Харви, «По орбите»
Чаяния людей – космическая пыль, и когда шесть астронавтов смотрят на Землю, видят, как незначительны и они, и их общества, и их идеи. Вселенная огромна и, вероятно, пуста. А раз так, то людям остаётся оберегать друг друга и свою бледно-голубую точку.

Янис Варуфаксис, «Технофеодализм»
Визионер и бунтарь, Варуфакис ставит неутешительный диагноз: рынки и конкуренция увядают под цифровым небом, а вместе с ними и свободная личность. Новое Средневековье появилось в лице облачных корпораций. Варуфакис, впрочем, предлагает и лечение: государственный контроль цифровых технологий и коллективное управление ими.