Из прочитанного в марте
Шота Руставели, «Витязь в тигровой шкуре»
Грузинский эпос про дружбу рыцарей из Аравии и Индии с отсылками на персидские тексты, где из европейского – только упоминание Византии. Ближневосточное Средневековье, рассказ о котором начинается с благодарности грузинской царице Тамар, а кончается восхвалением ее мужа-полководца Давида.
Фернан Бродель, «Динамика капитализма»
Доклад-пересказ основной работы Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм». В нем он разбирает основные понятия – материальная жизнь и экономика – и одним из первых среди историков и экономистов отыскивает причины политических преобразований Нового времени в торговле и обменах вообще.
Роальд Даль, «Бесподобный Мистер Фокс»
Джентельменская сказка о разрушении американской мечты и попытке на ее руинах возвести скромный, но надежный быт.
Тамим Ансари, «Цивилизация рассказчиков»
Занятие метаисторией амбициозно, но ведет к грубым обобщениям. Впрочем, общий экономический и дискурсивный контекст сближает век от века отдаленные концы света, все более синхронизируя образы жизни на местах. Возможно ли общемировое будущее? Вероятно.
Иван Тургенев, «Записки охотника»
Необычный (и потому полюбившейся) образец ландшафтной прозы. Нет идеологии и духа московско-петербургского лоска, только пешие прогулки, случайные попутные знакомства и десятки человеческих историй. Провинциальные рассказы, которых мне порой не хватает.
Михаил Бакунин, «Государственность и анархия»
Не очень последовательный политический памфлет, написанный в дни появления концепции национального государства.
Оксана Тимофеева, «Родина»
Приложение философской теории о природе и животных к вопросу «Кто я?» Сопротивляться ностальгии сложно, привести память в соответствие с землями затруднительно, но бороться за маленькость и интимность переживания родного возможно.
Шота Руставели, «Витязь в тигровой шкуре»
Грузинский эпос про дружбу рыцарей из Аравии и Индии с отсылками на персидские тексты, где из европейского – только упоминание Византии. Ближневосточное Средневековье, рассказ о котором начинается с благодарности грузинской царице Тамар, а кончается восхвалением ее мужа-полководца Давида.
Фернан Бродель, «Динамика капитализма»
Доклад-пересказ основной работы Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм». В нем он разбирает основные понятия – материальная жизнь и экономика – и одним из первых среди историков и экономистов отыскивает причины политических преобразований Нового времени в торговле и обменах вообще.
Роальд Даль, «Бесподобный Мистер Фокс»
Джентельменская сказка о разрушении американской мечты и попытке на ее руинах возвести скромный, но надежный быт.
Тамим Ансари, «Цивилизация рассказчиков»
Занятие метаисторией амбициозно, но ведет к грубым обобщениям. Впрочем, общий экономический и дискурсивный контекст сближает век от века отдаленные концы света, все более синхронизируя образы жизни на местах. Возможно ли общемировое будущее? Вероятно.
Иван Тургенев, «Записки охотника»
Необычный (и потому полюбившейся) образец ландшафтной прозы. Нет идеологии и духа московско-петербургского лоска, только пешие прогулки, случайные попутные знакомства и десятки человеческих историй. Провинциальные рассказы, которых мне порой не хватает.
Михаил Бакунин, «Государственность и анархия»
Не очень последовательный политический памфлет, написанный в дни появления концепции национального государства.
Оксана Тимофеева, «Родина»
Приложение философской теории о природе и животных к вопросу «Кто я?» Сопротивляться ностальгии сложно, привести память в соответствие с землями затруднительно, но бороться за маленькость и интимность переживания родного возможно.
❤8🐳3🕊2
При общении со школьниками рано или поздно задаешь им вопрос: кем ты хочешь работать? Или: какую профессию ты собираешься выбрать? Пользуясь языком экономической теории эти вопросы можно переформулировать так: посредством какой деятельности ты собираешься встроиться в систему разделения труда?
В самом феномене разделения труда в его современном виде мне видится противоречие. В энциклопедическом примере изготовления булавок Адам Смит соотносит труд и его производительность. Идея разделить изготовление на простейшие операции начинается с предпосылки, что производительность – это сила тела работника, которую он применяет для изменения материальной реальности; эту силу он сумеет применить наилучшим (т.е. с выходом большего числа продуктов) образом, только исполняя простейшие операции – растягивание проволоки, ее нарезка и т.д. Одной стороной противоречия позиций разделенного труда можно назвать его упрощенность, локализованность в единичном действии. В то же время профессионализм интерпретируется как способность выполнять сложную деятельность, вырваться из конвейерной разделенности, - но лишь с тем, чтобы самостоятельно определять операции и степень детализированности процесса. Профессионала отличает, наверное, разве что владение информацией и ресурсом. Марксовские рабочие, отчужденные от собственной жизни, и шумпетеровские предприниматели, которые познают все ветки разделенного труда и овладевают ими.
Впрочем, в какой момент сила тела начинает преобладать над силой ума? Для грека труд, поддерживающий здоровье и сытость организма, не был вполне человеческой деятельностью, а в Средние века такой труд был постыдной нуждой, из-за которой можно поддаться страстям. Одной из значимых причин мне представляется дело королей и царей: в годы кризиса церкви и открытия Нового Света эти высшие феодалы принялись искать способы политического укрощения вассалов. Истоки государства современного типа, как пишет Дмитрий Травин в «Русской ловушке», можно отыскивать в падении баронов и графов под натиском наемных королевских войск. Государство начинается, когда в крепостные стены торгового и ремесленного города обстреляют из пушок и мушкетов профессиональные военные; войдя в город, они установят в нем полицейский контроль – так, как его видит их король-наниматель. Он, однако, знает, что его войско не будет лояльно и перейдет к противнику, предложи тот большую сумму, и потому принимается за изучение города: кто в нем работает, сколько в нем богатств и как их получают? Его приближенные входят в состав муниципальных администраций, устанавливают нормы налогов и обеспечивают королю постоянный доход. Король и его двор узнают о ремеслах, приносящих разные объемы богатств, и определяют, что нужно сделать с городом, чтобы развить то или иное ремесло. Так, средневековая спецификация труда, которая неизбежна при большом скоплении людей, обретает свою политическую форму разделения труда. Король вошел в городские ворота и вот-вот перейдет порог дома. Формируется два пространства социальной жизни – частное, оберегаемое от королевской полиции, и публичное, где создается доход правителя.
(продолжение в следующем посте)
В самом феномене разделения труда в его современном виде мне видится противоречие. В энциклопедическом примере изготовления булавок Адам Смит соотносит труд и его производительность. Идея разделить изготовление на простейшие операции начинается с предпосылки, что производительность – это сила тела работника, которую он применяет для изменения материальной реальности; эту силу он сумеет применить наилучшим (т.е. с выходом большего числа продуктов) образом, только исполняя простейшие операции – растягивание проволоки, ее нарезка и т.д. Одной стороной противоречия позиций разделенного труда можно назвать его упрощенность, локализованность в единичном действии. В то же время профессионализм интерпретируется как способность выполнять сложную деятельность, вырваться из конвейерной разделенности, - но лишь с тем, чтобы самостоятельно определять операции и степень детализированности процесса. Профессионала отличает, наверное, разве что владение информацией и ресурсом. Марксовские рабочие, отчужденные от собственной жизни, и шумпетеровские предприниматели, которые познают все ветки разделенного труда и овладевают ими.
Впрочем, в какой момент сила тела начинает преобладать над силой ума? Для грека труд, поддерживающий здоровье и сытость организма, не был вполне человеческой деятельностью, а в Средние века такой труд был постыдной нуждой, из-за которой можно поддаться страстям. Одной из значимых причин мне представляется дело королей и царей: в годы кризиса церкви и открытия Нового Света эти высшие феодалы принялись искать способы политического укрощения вассалов. Истоки государства современного типа, как пишет Дмитрий Травин в «Русской ловушке», можно отыскивать в падении баронов и графов под натиском наемных королевских войск. Государство начинается, когда в крепостные стены торгового и ремесленного города обстреляют из пушок и мушкетов профессиональные военные; войдя в город, они установят в нем полицейский контроль – так, как его видит их король-наниматель. Он, однако, знает, что его войско не будет лояльно и перейдет к противнику, предложи тот большую сумму, и потому принимается за изучение города: кто в нем работает, сколько в нем богатств и как их получают? Его приближенные входят в состав муниципальных администраций, устанавливают нормы налогов и обеспечивают королю постоянный доход. Король и его двор узнают о ремеслах, приносящих разные объемы богатств, и определяют, что нужно сделать с городом, чтобы развить то или иное ремесло. Так, средневековая спецификация труда, которая неизбежна при большом скоплении людей, обретает свою политическую форму разделения труда. Король вошел в городские ворота и вот-вот перейдет порог дома. Формируется два пространства социальной жизни – частное, оберегаемое от королевской полиции, и публичное, где создается доход правителя.
(продолжение в следующем посте)
❤5👍1
(начало в предыдущем посте)
В теории принято считать, что богатства создает земля (давая ее владельцу древесину, злаковые культуры и места пастбищ) или труд. В городе земли немного, а та, что есть, плотно населена, и потому остается обратиться к труду. Удел рабов – работа с вещественностью мира, с материалами – становится достойным занятием купцов и буржуа. Владение мастерскими или небольшими мануфактурами в западной Европе (как в Англии или Голландии) и владение торговыми сетями сбыта товаров, изготавливаемых в этих мастерских, в восточной Европе (как в Пруссии или Московском царстве) определяет две ветви истории разделения труда, но для этого потребуется отдельно размышление. Другой вопрос – что делать интеллектуалу, да Винчи и Ломоносову, который не может найти своей профессии и занять покойное место в системе разделения труда? Мир стал миром вещей и даже итог работы интеллектуала – книга – это лишь его продукт. Его труд – мышление – не может быть овеществлен, а когда он принимается за это дело, то только вспоминает ход рассуждений и переносит на бумагу.
Одной памятью и способностью снова и снова вспоминать свои мысли человек размышляющий приобщается к материальной жизни, и в этом его нескончаемая печаль. Может быть, ему открыта и другая перспектива: оставаться любителем и дилетантом, отказываясь от профессионализма в пользу свободного рассуждения.
В теории принято считать, что богатства создает земля (давая ее владельцу древесину, злаковые культуры и места пастбищ) или труд. В городе земли немного, а та, что есть, плотно населена, и потому остается обратиться к труду. Удел рабов – работа с вещественностью мира, с материалами – становится достойным занятием купцов и буржуа. Владение мастерскими или небольшими мануфактурами в западной Европе (как в Англии или Голландии) и владение торговыми сетями сбыта товаров, изготавливаемых в этих мастерских, в восточной Европе (как в Пруссии или Московском царстве) определяет две ветви истории разделения труда, но для этого потребуется отдельно размышление. Другой вопрос – что делать интеллектуалу, да Винчи и Ломоносову, который не может найти своей профессии и занять покойное место в системе разделения труда? Мир стал миром вещей и даже итог работы интеллектуала – книга – это лишь его продукт. Его труд – мышление – не может быть овеществлен, а когда он принимается за это дело, то только вспоминает ход рассуждений и переносит на бумагу.
Одной памятью и способностью снова и снова вспоминать свои мысли человек размышляющий приобщается к материальной жизни, и в этом его нескончаемая печаль. Может быть, ему открыта и другая перспектива: оставаться любителем и дилетантом, отказываясь от профессионализма в пользу свободного рассуждения.
❤5🕊2🐳2
Вчера выбрался в усадьбу музей «Архангельское». Просторный английский парк. Поднялся по лестнице и радовался симметрии дорожек и кустарников, а далеко впереди – застывшая океаническая волна – небоскребы Москвы. В низинах оврагов плиточные дорожки и бруталистские фонари, деревянный настил вдоль реки, а на обратном пути к зданиям – сосны. Всегда кажутся космическими растениями.
Прогулки по музеям-усадьбам медитативны. Их территории преобразовывались для неги и отдыха, делали это те самые old money, сгоревшие в революцию. А еще устраивали приемы, балы, а посреди леса наверняка играли в прятки. Эта красота безусловно персонализирована: форму сада не представить без имени А, а церковь – без имени Б и В, которые спроектировали и профинансировали строительство. В книге «Бывшие люди» Дуглас Смит рассказывает о последних днях русской аристократии – о том, как частная собственность стала общественной. Одно из мест действия как раз Архангельское.
Во время прогулок по подобным местам я всегда оглядываюсь как карикатурный вор, который ночью забрался в чужую квартиру и идет на цыпочках, чтобы не разбудить хозяев. Вот только их уже давно нет.
Прогулки по музеям-усадьбам медитативны. Их территории преобразовывались для неги и отдыха, делали это те самые old money, сгоревшие в революцию. А еще устраивали приемы, балы, а посреди леса наверняка играли в прятки. Эта красота безусловно персонализирована: форму сада не представить без имени А, а церковь – без имени Б и В, которые спроектировали и профинансировали строительство. В книге «Бывшие люди» Дуглас Смит рассказывает о последних днях русской аристократии – о том, как частная собственность стала общественной. Одно из мест действия как раз Архангельское.
Во время прогулок по подобным местам я всегда оглядываюсь как карикатурный вор, который ночью забрался в чужую квартиру и идет на цыпочках, чтобы не разбудить хозяев. Вот только их уже давно нет.
❤19👍5🕊4🐳4
Расставаться с современностью сложно. Это блаженное безвременье, годы салютов и празднеств, когда нет ни вчера, ни завтра, лишь мгновение настоящего. Идея современности берет начала в концепции конца истории. Только Фукуяма полагал его в политическом смысле, а не философском. То, что будет трендом через месяц или год, локализовано в маргинальной идее, дерзком фильме, футурологическом тексте. О состоянии сегодняшнего дня стоит, на мой взгляд, судить по мейнстриму.
Вернер Зомбарт писал о городах как об экономических системах; Вальтер Беньямин был своеобразным социологом мещанского быта, а Шарон Зукин – исследовательницей городских сообществ. Когда мыслитель берется изучать город, чаще он изучает сеть коммуникаций, способы транзакций, но не их условия. Это как изучать дорожные знаки и скорость движения, не изучая дорожное полотно.
ЖК для массового покупателя выражено современны. Они всегда с гладкими стенами, приглушенными тонами, скупой архитектурой, напоминая больничную палату или офис, готовые принять всякого в здоровое и богатое настоящее. Территория ЖК обычно не имеет четких границ. Построенные в пригородах, они расползаются в поля и подступают к частному сектору. Нельзя определить, где кончается дом и начинается публичное, как в цифровую эпоху сложно разделить досуг и работу.
Но что-то меняется. На днях в Туле ездил на велосипеде по округе и доехал до нового комплекса «Пряничная слобода». Издалека он не отличим от сотен других многоквартирных домов, за исключением символических ворот – Правой и Левой колонны. Так ЖК перестал быть репрезентацией безграничной современности. Какие это ворота – от средневековой крепости, от королевского замка, от ремесленного поселка? Время покажет, для чего архитекторы «Слободы» огородились от мира.
Но раз мы полагаем, что дух истории возвращается, то где-то можно отыскать увядание современности. Гипермаркеты всегда служили ее проводниками: нет границ времени и пространства, одно лишь фланирование по торговым рядам и нескончаемые покупки. Около семи лет назад в Туле открылся «Зельгрос», один из подобных маркетов. Я часто туда заезжал и часто удивлялся этому все-везде-и-сразу: одежда, садовые инструменты, электротехника, свежая выпечка, импортные сыры, замороженные полуфабрикаты и алкоголь, суши-бар и кофейня и т.д, и т.д., и т.д. В последние полгода гипермаркет стал сжиматься – поначалу отделы объединяли, а потом и вовсе сократили торговые площади. В последний раз, когда проезжал мимо «Зельгроса», он уже не работал.
Возвращаясь к тезису из первого абзаца: расставаться с современностью горько. Мало что так воодушевляет, как чтение на этикетке названия далекой страны, ведь в конце концов это исполнение детской мечты о машине времени и телепорте. Но, быть может, обретая историю, удастся обрести ощущение времени иного рода?
Вернер Зомбарт писал о городах как об экономических системах; Вальтер Беньямин был своеобразным социологом мещанского быта, а Шарон Зукин – исследовательницей городских сообществ. Когда мыслитель берется изучать город, чаще он изучает сеть коммуникаций, способы транзакций, но не их условия. Это как изучать дорожные знаки и скорость движения, не изучая дорожное полотно.
ЖК для массового покупателя выражено современны. Они всегда с гладкими стенами, приглушенными тонами, скупой архитектурой, напоминая больничную палату или офис, готовые принять всякого в здоровое и богатое настоящее. Территория ЖК обычно не имеет четких границ. Построенные в пригородах, они расползаются в поля и подступают к частному сектору. Нельзя определить, где кончается дом и начинается публичное, как в цифровую эпоху сложно разделить досуг и работу.
Но что-то меняется. На днях в Туле ездил на велосипеде по округе и доехал до нового комплекса «Пряничная слобода». Издалека он не отличим от сотен других многоквартирных домов, за исключением символических ворот – Правой и Левой колонны. Так ЖК перестал быть репрезентацией безграничной современности. Какие это ворота – от средневековой крепости, от королевского замка, от ремесленного поселка? Время покажет, для чего архитекторы «Слободы» огородились от мира.
Но раз мы полагаем, что дух истории возвращается, то где-то можно отыскать увядание современности. Гипермаркеты всегда служили ее проводниками: нет границ времени и пространства, одно лишь фланирование по торговым рядам и нескончаемые покупки. Около семи лет назад в Туле открылся «Зельгрос», один из подобных маркетов. Я часто туда заезжал и часто удивлялся этому все-везде-и-сразу: одежда, садовые инструменты, электротехника, свежая выпечка, импортные сыры, замороженные полуфабрикаты и алкоголь, суши-бар и кофейня и т.д, и т.д., и т.д. В последние полгода гипермаркет стал сжиматься – поначалу отделы объединяли, а потом и вовсе сократили торговые площади. В последний раз, когда проезжал мимо «Зельгроса», он уже не работал.
Возвращаясь к тезису из первого абзаца: расставаться с современностью горько. Мало что так воодушевляет, как чтение на этикетке названия далекой страны, ведь в конце концов это исполнение детской мечты о машине времени и телепорте. Но, быть может, обретая историю, удастся обрести ощущение времени иного рода?
❤7🐳5🕊3
Прочитано в апреле
Ханна Хармс, «Молоко без меда»
Страницы комикса как окно с видом на дивный дикий сад и одновременно как пчелиные соты. Эти черно-желтые создания незаметны, но, оказывается, ничуть не уступают человеку: они тоже познают реальность, трудятся и дружат. Каким бы был мир, потеряй он диких пчёл?
Гюнтер Грасс, «Глупый август»
Общественное мнение знает лишь чёрное и белое, и в дни смятения только остаётся что бродить по внутреннему Шварцвальду, варить кукурузу и от бессоницы читать. Бежать от сумятицы в прошлое, чтобы встретить там Гёте с орденом от Наполеона? Возможно.
Дональд Протеро, «История Земли в 25 камнях»
Юный Цицерон спасается с матерью от Везувия. Вильгельм Завоеваль смотрит на меловые прибрежные скалы Англии. Стивен Спилберг вместе с отцом разглядывает звездопад. Камни сопровождали человечество и первую жизнь с самого их появления. Протеро, рассказывая историю земли, пишет и историю науки.
Нина Бёртон, «Шесть граней жизни»
Ремонт старого дома вдали от Стокгольма – чем не повод понаблюдать за белками, муравьями и другими соседями, а заодно и понять их. Порой кажется, что человек одинок среди людей. Но для разговора не всегда нужны слова. Иногда достаточно танца с пчелой или молчания с птицей, чтобы утолить печали.
Саманта Харви, «По орбите»
Чаяния людей – космическая пыль, и когда шесть астронавтов смотрят на Землю, видят, как незначительны и они, и их общества, и их идеи. Вселенная огромна и, вероятно, пуста. А раз так, то людям остаётся оберегать друг друга и свою бледно-голубую точку.
Янис Варуфаксис, «Технофеодализм»
Визионер и бунтарь, Варуфакис ставит неутешительный диагноз: рынки и конкуренция увядают под цифровым небом, а вместе с ними и свободная личность. Новое Средневековье появилось в лице облачных корпораций. Варуфакис, впрочем, предлагает и лечение: государственный контроль цифровых технологий и коллективное управление ими.
Ханна Хармс, «Молоко без меда»
Страницы комикса как окно с видом на дивный дикий сад и одновременно как пчелиные соты. Эти черно-желтые создания незаметны, но, оказывается, ничуть не уступают человеку: они тоже познают реальность, трудятся и дружат. Каким бы был мир, потеряй он диких пчёл?
Гюнтер Грасс, «Глупый август»
Общественное мнение знает лишь чёрное и белое, и в дни смятения только остаётся что бродить по внутреннему Шварцвальду, варить кукурузу и от бессоницы читать. Бежать от сумятицы в прошлое, чтобы встретить там Гёте с орденом от Наполеона? Возможно.
Дональд Протеро, «История Земли в 25 камнях»
Юный Цицерон спасается с матерью от Везувия. Вильгельм Завоеваль смотрит на меловые прибрежные скалы Англии. Стивен Спилберг вместе с отцом разглядывает звездопад. Камни сопровождали человечество и первую жизнь с самого их появления. Протеро, рассказывая историю земли, пишет и историю науки.
Нина Бёртон, «Шесть граней жизни»
Ремонт старого дома вдали от Стокгольма – чем не повод понаблюдать за белками, муравьями и другими соседями, а заодно и понять их. Порой кажется, что человек одинок среди людей. Но для разговора не всегда нужны слова. Иногда достаточно танца с пчелой или молчания с птицей, чтобы утолить печали.
Саманта Харви, «По орбите»
Чаяния людей – космическая пыль, и когда шесть астронавтов смотрят на Землю, видят, как незначительны и они, и их общества, и их идеи. Вселенная огромна и, вероятно, пуста. А раз так, то людям остаётся оберегать друг друга и свою бледно-голубую точку.
Янис Варуфаксис, «Технофеодализм»
Визионер и бунтарь, Варуфакис ставит неутешительный диагноз: рынки и конкуренция увядают под цифровым небом, а вместе с ними и свободная личность. Новое Средневековье появилось в лице облачных корпораций. Варуфакис, впрочем, предлагает и лечение: государственный контроль цифровых технологий и коллективное управление ими.
❤7🕊5🐳4👍3
Астрахань/Камызяк travel
Город тонет в зелени и забвении. Архитектурное наследие валится поверх цветущих каштанов и черемухи, но кому оно нужно здесь, на окраине федерации? Печальное и красивое поствосточное поселение – с вкуснейшими блюдами: от щавелево-персикового смузи и азербайджанского плова до осетровых пельменей и омлета с судаком
Город тонет в зелени и забвении. Архитектурное наследие валится поверх цветущих каштанов и черемухи, но кому оно нужно здесь, на окраине федерации? Печальное и красивое поствосточное поселение – с вкуснейшими блюдами: от щавелево-персикового смузи и азербайджанского плова до осетровых пельменей и омлета с судаком
❤15👍3🕊2🐳2