Государственное управление (в противовес царскому владению) начинается со статистики, и потому истоки бюрократии следует отыскивать в генезисе математики. Математика в том прикладном виде, в котором она дошла до дня сегодняшнего, появилась в век Просвещения. Гаспар Монжу и Леонард Эйлер создали lingua universalis – язык знаков. Простая бухгалтерская запись итальянских банкиров, простое фиксирование фактов на бумаге, сменилась разработкой методов выявления закономерностей между данными. Процесс построения бюрократического управления, о котором пишет Фуко в «Безопасности, территории, населении», риторически начинается с размежевания с королем, властителем, но практически связан со сбором данных обо всем, что находится к его владениях: о высоте гор, свойствах почв, состоянии здоровья населения, количестве скота и иностранной валюты. Статистик – первый государственный служащий, чиновник, потому как сама его работа не связана с царским двором: он выезжает в город и деревни с учетной комиссией, назначает ответственных за сбор данных на местах. Статистик занимается управлением миром для того, чтобы найти способ извлечения всех его богатств – из почв и населения.

Но как произошло, что модель жизни дворца государя распространилась на все вассальные земли и начала год за годом трансформироваться, и главное – почему именно математика так возвысилась над другими науками, заменив собой философию? Тезисно это связано с расширением европейского мира на тысячи километров на восток, юг и запад. Локальная материальная жизнь (пользуясь терминами Фернана Броделя из его обзорной работы «Динамика капитализма»), исторически обслуживающая лишь потребности выживания дома и общины, постепенно расширялась, становясь обменной структурой, или рыночной экономикой, связывающей разные географические точки. В 1624 году Генри Хадсон основал в Новом Свете будущий Нью-Йорк, в 1647 Иван Афанасьев заложил первый дальневосточный город Охотск, а в 1779 капитан Джеймс Кук открыл Гавайи. Эти новые территории (со своими новыми мирами – обычаями коренных жителей, особенностями ландшафта и фауны) не всегда могли уложиться в существующие языковые модели европейских языков. Метрополии усиливали степень связанности со своими отдаленными территориями и всей совокупности поставок, долгов, обменов и новых знаний потребовался лаконичный и доступный язык – математика в форме статистики. Сложно сказать, какое из явлений – математика, расширение мира или государевы поиски способов преумножения богатства – обусловило другие.

И хотя история расширения мира, а в конечном счете история колоний, увлекательна, она полна трагизма. В 1719 году Дефо публикует историю Робинзона Крузо. О человеке, который попал в новый предел мира и постарался совладать с местным хаосом, создав небольшую модель хозяйственного государства.

Туляки, тульцы и тульчане!

В следующую субботу (15 марта, 16:00) буду размышлять о Средневековье в хорошей компании. С искусствоведом Настей Инюшиной, культуртрегером Катей Новиковой и семинаристом Александром Фоминым. До встречи в ТИАМе!

Вход по регистрации

Лишь перечень не умаляет достоинств ландшафта

#эскиз

Доброе

Я вдруг понимаю, что не знаю, куда ехать, открываю приложение карт и смотрю дорогу. Юная сосновая чаща спутала знакомые с детства дороги, в ее тенях выбираюсь к прореженному лесу и вдоль него по песчаной дороге приближаюсь к дому. Помню: отшиб деревни, старая толстая ива склонена над домом в объятье дикорастущего винограда, дрожит бирюзовая листва, пока дремлешь в гамаке, книга раскрыта на животе, и в можжевеловых кустах гнездятся пеночки, раздвигаешь иглы и разглядываешь яйца в крапинку цвета какао, а потом отнимаешься и сквозь лиановые ветви ивы смотришь на электрический деревянный столб, куда в полдень прилетает дятел и точит кору, идешь в дом, в глиняной тарелке землянка, толченая с молоком и сахаром, травяной чай, и сидишь в доме, смотришь в поле сквозь жаркую рябь и прислушиваешься к коровам. Оглядываюсь: новые коттеджи, и высокие заборы возведены посреди июльского сенного марева, где теперь искать безвременье, и разъезжаю по окрестностям в поисках оставленности, колбасный цех стал мясной мануфактурой, приходская школа, кажется, в ней учился мой прадед, реорганизована в благотворительный центр, и стены монастыря на берегу Оки отдают запахом бетона и краски. Обход монастыря к реке, замираю на гниющем сыром пирсе, скрытый рогозом, и слух растягивает душная последняя жара, плеск моторной лодки и илистый воздух русла, на обратном подъеме останавливаюсь и изучаю даль. Здесь не было ничего и стало все, и, ожидая оказаться в летнем межсезонье, я вдруг стою, растроганный наполненностью ландшафта, мог бы разве подумать, как трепетно преобразование земли. Щурюсь от блеска лошадиных спин на огороженном лугу, пруды, загоны и фермерское хозяйство, и Черепеть и Суворов забываются, вновь вокруг гостеприимная неизвестность, всякое путешествие начинается с мысли, что тебе рады и тебя ждут, стал гостем в родных местах, и еду мимо брошенного сельпо, цыганского дома, торможу у родника, только здесь у прохладной влаги слепни трезвеют и садятся на кожу, и въезжаю в сосняк. Горячий ветер колышет высокие кроны деревьев, тени как от грибных шляпок, и треск слоеной рыже-огненной коры прерывается карканьем ворона, он вдали, сбоку и сзади, и торможу у ворот закрытого лагеря, след советской коммунальной утопии детей на индустриальные деньги, и вода капает в пустой бассейн из дырявого бойлера. Запустелая территория с охранником, и в нерешительности еду дальше, поднимаясь из леса в поле. Водонапорная башня со старинным гнездом аистов как солнечные часы направляет тень против солнца, иссохшие цветы и травы вокруг, знакомый мусор на дне. Отпечатки ушедшего образа жизни, поверх него нарастает новый, и не знаю, каким способом могу укорениться здесь, в новых обстоятельствах земли. Впрочем, надо ли, тополя шуршат листвой и укрывают платформу, дизельная электричка прибывает на станцию.

Продолжаю размышлять о Средних веках. Во многом от сегодняшнего дня их отличает то, что материальная жизнь (изготовление орудий труда и предметов быта) не была так сильно привязана к системе рыночных обменов, которые также называют экономикой. В то время эти обмены были сильно локализованы на ярмарках, в городах и монастырях: деревенский торговец, привозя излишки своего поля для обмена, вступал в рыночные, т.е. экономические, отношения, а, покидая пространство обмена, вновь возвращался в неэкономическое пространство. Что делали монастыри, чтобы эти обмены сделать относительно постоянными, на каких ресурсах зарабатывали и как кредитовали царский двор?

Расскажу об этом в воскресенье (23 марта, 16:00) в Цоколе ТИАМа

Вход по регистрации

В 1942 году на экраны вышел «Бэмби», а в 2009 – «Бесподобный Мистер Фокс». Между этими фильмами около 60 лет, и, кажется, они выступают своего рода точками сохранения/флажками/границами одного периода.

Животные, наделенные человеческим поведением и чувствами, появляются в 20 веке. До этого чаще их можно встретить в роли волшебных помощников или метафор из сказок. Что случилось, чтобы животные потеряли функционализм и обрели личности? Катастрофы прошлого столетия обнажили потаенную, темную сторону человеческого существа: риторика гуманизма, прогресса и рационализма не могла быть применена в окопах и под бомбами. Человек увидел, сколь жесток и иррационален он – и что пределов этому поведению может и не быть. Ужаснуться самому себе и потеряться в мире, таково заключение короткого века. Но, кажется, расстаться с идеей милосердия, доброты и чуткости – идей гуманизма – не так просто, и где-то то ли на задворках, то ли в параллельной действительности эти характеристики принимают животные. Некогда дикие, потусторонние и хтонические, они научаются говорить, ищут дружбы и поддержки, и часто делают это в мире, где нет или почти нет людей. Животные стали человечнее человека, когда тот оказался не в силах совладать со своим разумом и технологиями.

В диссертации «История животных» Оксана Тимофеева обобщает философские представления о животных в основных текстах от Аристотеля до Хайдеггера. У живых организмов может быть три «души», которые для точности изложения назовем образами жизни: растительное, животное и человечье. Растение, прорастая из семени в определенной местности, так и остается в ее пределах: оно проживет неделю или сотни лет, но не сдвинется на север или юг, оно – естественное продолжение корней. Животные, хотя и появляются на свет в той или иной земле, могут покидать ее: птицы мигрируют на зиму в теплые края, рыбы приплывают в определенные места на нерест, а дикие стада травоядных перемещаются от поля к полю. Животное хотя и покидает место рождения, но то и дело возвращается в него. И, наконец, человечий образ жизни, пишет она, рассоединяет живое существо с местом рождения. Человек не обязательно скончается там, где родился, и если обратиться к своей генеалогии, заметно, что родители, бабушки и другие пра скорее всего родились в другой местности. Если растение и животное может «говорить» о своей хронологии и истории, то у человека нет такой возможности. Однако, будучи организмом, он ищет, где бы ему укоренится, и если не в пространстве, то хотя бы во времени. Вероятно, здесь следует отыскивать корни ностальгии.

Животные в мультфильмах не всегда покидают места обитания. В «Фоксе» даже после разрушения долины фермерами ее жители остаются на месте. Они по-новому обустраивают быт, строят свои дома-норки и ищут друг у друга поддержки. Могут ли люди, чьи дома в 20 веке были разрушены, похвастаться той же способностью обжиться в новых обстоятельствах? Скорее всего нет, но пример дружелюбных зверей, которые когда-то стали человечнее нас, может быть обнадеживающим. Раз даже диким лисам и барсукам удалось восстановить свое место обитания, то и нам, людям, быть может, когда-нибудь откроется такая перспектива. Возможно, в антропоморфных животных – как в капсулах времени – мы храним лихачевское доброе и прекрасное до лучших дней.

Пешее путешествие по предместьям весны

Из прочитанного в марте

Шота Руставели, «Витязь в тигровой шкуре»
Грузинский эпос про дружбу рыцарей из Аравии и Индии с отсылками на персидские тексты, где из европейского – только упоминание Византии. Ближневосточное Средневековье, рассказ о котором начинается с благодарности грузинской царице Тамар, а кончается восхвалением ее мужа-полководца Давида.

Фернан Бродель, «Динамика капитализма»
Доклад-пересказ основной работы Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм». В нем он разбирает основные понятия – материальная жизнь и экономика – и одним из первых среди историков и экономистов отыскивает причины политических преобразований Нового времени в торговле и обменах вообще.

Роальд Даль, «Бесподобный Мистер Фокс»
Джентельменская сказка о разрушении американской мечты и попытке на ее руинах возвести скромный, но надежный быт.

Тамим Ансари, «Цивилизация рассказчиков»
Занятие метаисторией амбициозно, но ведет к грубым обобщениям. Впрочем, общий экономический и дискурсивный контекст сближает век от века отдаленные концы света, все более синхронизируя образы жизни на местах. Возможно ли общемировое будущее? Вероятно.

Иван Тургенев, «Записки охотника»
Необычный (и потому полюбившейся) образец ландшафтной прозы. Нет идеологии и духа московско-петербургского лоска, только пешие прогулки, случайные попутные знакомства и десятки человеческих историй. Провинциальные рассказы, которых мне порой не хватает.

Михаил Бакунин, «Государственность и анархия»
Не очень последовательный политический памфлет, написанный в дни появления концепции национального государства.

Оксана Тимофеева, «Родина»
Приложение философской теории о природе и животных к вопросу «Кто я?» Сопротивляться ностальгии сложно, привести память в соответствие с землями затруднительно, но бороться за маленькость и интимность переживания родного возможно.

При общении со школьниками рано или поздно задаешь им вопрос: кем ты хочешь работать? Или: какую профессию ты собираешься выбрать? Пользуясь языком экономической теории эти вопросы можно переформулировать так: посредством какой деятельности ты собираешься встроиться в систему разделения труда?

В самом феномене разделения труда в его современном виде мне видится противоречие. В энциклопедическом примере изготовления булавок Адам Смит соотносит труд и его производительность. Идея разделить изготовление на простейшие операции начинается с предпосылки, что производительность – это сила тела работника, которую он применяет для изменения материальной реальности; эту силу он сумеет применить наилучшим (т.е. с выходом большего числа продуктов) образом, только исполняя простейшие операции – растягивание проволоки, ее нарезка и т.д. Одной стороной противоречия позиций разделенного труда можно назвать его упрощенность, локализованность в единичном действии. В то же время профессионализм интерпретируется как способность выполнять сложную деятельность, вырваться из конвейерной разделенности, - но лишь с тем, чтобы самостоятельно определять операции и степень детализированности процесса. Профессионала отличает, наверное, разве что владение информацией и ресурсом. Марксовские рабочие, отчужденные от собственной жизни, и шумпетеровские предприниматели, которые познают все ветки разделенного труда и овладевают ими.

Впрочем, в какой момент сила тела начинает преобладать над силой ума? Для грека труд, поддерживающий здоровье и сытость организма, не был вполне человеческой деятельностью, а в Средние века такой труд был постыдной нуждой, из-за которой можно поддаться страстям. Одной из значимых причин мне представляется дело королей и царей: в годы кризиса церкви и открытия Нового Света эти высшие феодалы принялись искать способы политического укрощения вассалов. Истоки государства современного типа, как пишет Дмитрий Травин в «Русской ловушке», можно отыскивать в падении баронов и графов под натиском наемных королевских войск. Государство начинается, когда в крепостные стены торгового и ремесленного города обстреляют из пушок и мушкетов профессиональные военные; войдя в город, они установят в нем полицейский контроль – так, как его видит их король-наниматель. Он, однако, знает, что его войско не будет лояльно и перейдет к противнику, предложи тот большую сумму, и потому принимается за изучение города: кто в нем работает, сколько в нем богатств и как их получают? Его приближенные входят в состав муниципальных администраций, устанавливают нормы налогов и обеспечивают королю постоянный доход. Король и его двор узнают о ремеслах, приносящих разные объемы богатств, и определяют, что нужно сделать с городом, чтобы развить то или иное ремесло. Так, средневековая спецификация труда, которая неизбежна при большом скоплении людей, обретает свою политическую форму разделения труда. Король вошел в городские ворота и вот-вот перейдет порог дома. Формируется два пространства социальной жизни – частное, оберегаемое от королевской полиции, и публичное, где создается доход правителя.

(продолжение в следующем посте)