Государственное управление (в противовес царскому владению) начинается со статистики, и потому истоки бюрократии следует отыскивать в генезисе математики. Математика в том прикладном виде, в котором она дошла до дня сегодняшнего, появилась в век Просвещения. Гаспар Монжу и Леонард Эйлер создали lingua universalis – язык знаков. Простая бухгалтерская запись итальянских банкиров, простое фиксирование фактов на бумаге, сменилась разработкой методов выявления закономерностей между данными. Процесс построения бюрократического управления, о котором пишет Фуко в «Безопасности, территории, населении», риторически начинается с размежевания с королем, властителем, но практически связан со сбором данных обо всем, что находится к его владениях: о высоте гор, свойствах почв, состоянии здоровья населения, количестве скота и иностранной валюты. Статистик – первый государственный служащий, чиновник, потому как сама его работа не связана с царским двором: он выезжает в город и деревни с учетной комиссией, назначает ответственных за сбор данных на местах. Статистик занимается управлением миром для того, чтобы найти способ извлечения всех его богатств – из почв и населения.

Но как произошло, что модель жизни дворца государя распространилась на все вассальные земли и начала год за годом трансформироваться, и главное – почему именно математика так возвысилась над другими науками, заменив собой философию? Тезисно это связано с расширением европейского мира на тысячи километров на восток, юг и запад. Локальная материальная жизнь (пользуясь терминами Фернана Броделя из его обзорной работы «Динамика капитализма»), исторически обслуживающая лишь потребности выживания дома и общины, постепенно расширялась, становясь обменной структурой, или рыночной экономикой, связывающей разные географические точки. В 1624 году Генри Хадсон основал в Новом Свете будущий Нью-Йорк, в 1647 Иван Афанасьев заложил первый дальневосточный город Охотск, а в 1779 капитан Джеймс Кук открыл Гавайи. Эти новые территории (со своими новыми мирами – обычаями коренных жителей, особенностями ландшафта и фауны) не всегда могли уложиться в существующие языковые модели европейских языков. Метрополии усиливали степень связанности со своими отдаленными территориями и всей совокупности поставок, долгов, обменов и новых знаний потребовался лаконичный и доступный язык – математика в форме статистики. Сложно сказать, какое из явлений – математика, расширение мира или государевы поиски способов преумножения богатства – обусловило другие.

И хотя история расширения мира, а в конечном счете история колоний, увлекательна, она полна трагизма. В 1719 году Дефо публикует историю Робинзона Крузо. О человеке, который попал в новый предел мира и постарался совладать с местным хаосом, создав небольшую модель хозяйственного государства.

Туляки, тульцы и тульчане!

В следующую субботу (15 марта, 16:00) буду размышлять о Средневековье в хорошей компании. С искусствоведом Настей Инюшиной, культуртрегером Катей Новиковой и семинаристом Александром Фоминым. До встречи в ТИАМе!

Вход по регистрации

Лишь перечень не умаляет достоинств ландшафта

#эскиз

Доброе

Я вдруг понимаю, что не знаю, куда ехать, открываю приложение карт и смотрю дорогу. Юная сосновая чаща спутала знакомые с детства дороги, в ее тенях выбираюсь к прореженному лесу и вдоль него по песчаной дороге приближаюсь к дому. Помню: отшиб деревни, старая толстая ива склонена над домом в объятье дикорастущего винограда, дрожит бирюзовая листва, пока дремлешь в гамаке, книга раскрыта на животе, и в можжевеловых кустах гнездятся пеночки, раздвигаешь иглы и разглядываешь яйца в крапинку цвета какао, а потом отнимаешься и сквозь лиановые ветви ивы смотришь на электрический деревянный столб, куда в полдень прилетает дятел и точит кору, идешь в дом, в глиняной тарелке землянка, толченая с молоком и сахаром, травяной чай, и сидишь в доме, смотришь в поле сквозь жаркую рябь и прислушиваешься к коровам. Оглядываюсь: новые коттеджи, и высокие заборы возведены посреди июльского сенного марева, где теперь искать безвременье, и разъезжаю по окрестностям в поисках оставленности, колбасный цех стал мясной мануфактурой, приходская школа, кажется, в ней учился мой прадед, реорганизована в благотворительный центр, и стены монастыря на берегу Оки отдают запахом бетона и краски. Обход монастыря к реке, замираю на гниющем сыром пирсе, скрытый рогозом, и слух растягивает душная последняя жара, плеск моторной лодки и илистый воздух русла, на обратном подъеме останавливаюсь и изучаю даль. Здесь не было ничего и стало все, и, ожидая оказаться в летнем межсезонье, я вдруг стою, растроганный наполненностью ландшафта, мог бы разве подумать, как трепетно преобразование земли. Щурюсь от блеска лошадиных спин на огороженном лугу, пруды, загоны и фермерское хозяйство, и Черепеть и Суворов забываются, вновь вокруг гостеприимная неизвестность, всякое путешествие начинается с мысли, что тебе рады и тебя ждут, стал гостем в родных местах, и еду мимо брошенного сельпо, цыганского дома, торможу у родника, только здесь у прохладной влаги слепни трезвеют и садятся на кожу, и въезжаю в сосняк. Горячий ветер колышет высокие кроны деревьев, тени как от грибных шляпок, и треск слоеной рыже-огненной коры прерывается карканьем ворона, он вдали, сбоку и сзади, и торможу у ворот закрытого лагеря, след советской коммунальной утопии детей на индустриальные деньги, и вода капает в пустой бассейн из дырявого бойлера. Запустелая территория с охранником, и в нерешительности еду дальше, поднимаясь из леса в поле. Водонапорная башня со старинным гнездом аистов как солнечные часы направляет тень против солнца, иссохшие цветы и травы вокруг, знакомый мусор на дне. Отпечатки ушедшего образа жизни, поверх него нарастает новый, и не знаю, каким способом могу укорениться здесь, в новых обстоятельствах земли. Впрочем, надо ли, тополя шуршат листвой и укрывают платформу, дизельная электричка прибывает на станцию.

Продолжаю размышлять о Средних веках. Во многом от сегодняшнего дня их отличает то, что материальная жизнь (изготовление орудий труда и предметов быта) не была так сильно привязана к системе рыночных обменов, которые также называют экономикой. В то время эти обмены были сильно локализованы на ярмарках, в городах и монастырях: деревенский торговец, привозя излишки своего поля для обмена, вступал в рыночные, т.е. экономические, отношения, а, покидая пространство обмена, вновь возвращался в неэкономическое пространство. Что делали монастыри, чтобы эти обмены сделать относительно постоянными, на каких ресурсах зарабатывали и как кредитовали царский двор?

Расскажу об этом в воскресенье (23 марта, 16:00) в Цоколе ТИАМа

Вход по регистрации

В 1942 году на экраны вышел «Бэмби», а в 2009 – «Бесподобный Мистер Фокс». Между этими фильмами около 60 лет, и, кажется, они выступают своего рода точками сохранения/флажками/границами одного периода.

Животные, наделенные человеческим поведением и чувствами, появляются в 20 веке. До этого чаще их можно встретить в роли волшебных помощников или метафор из сказок. Что случилось, чтобы животные потеряли функционализм и обрели личности? Катастрофы прошлого столетия обнажили потаенную, темную сторону человеческого существа: риторика гуманизма, прогресса и рационализма не могла быть применена в окопах и под бомбами. Человек увидел, сколь жесток и иррационален он – и что пределов этому поведению может и не быть. Ужаснуться самому себе и потеряться в мире, таково заключение короткого века. Но, кажется, расстаться с идеей милосердия, доброты и чуткости – идей гуманизма – не так просто, и где-то то ли на задворках, то ли в параллельной действительности эти характеристики принимают животные. Некогда дикие, потусторонние и хтонические, они научаются говорить, ищут дружбы и поддержки, и часто делают это в мире, где нет или почти нет людей. Животные стали человечнее человека, когда тот оказался не в силах совладать со своим разумом и технологиями.

В диссертации «История животных» Оксана Тимофеева обобщает философские представления о животных в основных текстах от Аристотеля до Хайдеггера. У живых организмов может быть три «души», которые для точности изложения назовем образами жизни: растительное, животное и человечье. Растение, прорастая из семени в определенной местности, так и остается в ее пределах: оно проживет неделю или сотни лет, но не сдвинется на север или юг, оно – естественное продолжение корней. Животные, хотя и появляются на свет в той или иной земле, могут покидать ее: птицы мигрируют на зиму в теплые края, рыбы приплывают в определенные места на нерест, а дикие стада травоядных перемещаются от поля к полю. Животное хотя и покидает место рождения, но то и дело возвращается в него. И, наконец, человечий образ жизни, пишет она, рассоединяет живое существо с местом рождения. Человек не обязательно скончается там, где родился, и если обратиться к своей генеалогии, заметно, что родители, бабушки и другие пра скорее всего родились в другой местности. Если растение и животное может «говорить» о своей хронологии и истории, то у человека нет такой возможности. Однако, будучи организмом, он ищет, где бы ему укоренится, и если не в пространстве, то хотя бы во времени. Вероятно, здесь следует отыскивать корни ностальгии.

Животные в мультфильмах не всегда покидают места обитания. В «Фоксе» даже после разрушения долины фермерами ее жители остаются на месте. Они по-новому обустраивают быт, строят свои дома-норки и ищут друг у друга поддержки. Могут ли люди, чьи дома в 20 веке были разрушены, похвастаться той же способностью обжиться в новых обстоятельствах? Скорее всего нет, но пример дружелюбных зверей, которые когда-то стали человечнее нас, может быть обнадеживающим. Раз даже диким лисам и барсукам удалось восстановить свое место обитания, то и нам, людям, быть может, когда-нибудь откроется такая перспектива. Возможно, в антропоморфных животных – как в капсулах времени – мы храним лихачевское доброе и прекрасное до лучших дней.