Место обитания теряет свой облик, и кто бы мог подумать, что столь стремительно. В последние месяцы Тула распадается как песочный замок, на который накатила волна: закрыт под строительство жк рынок на Хлебной площади (да и сама площадь утеряна под сваями, некогда крупнейшая торговая площадка в регионе), снесено здание бывшей типографии «Лев Толстой» (и снесено сразу два напоминания: о Туле как полиграфическом крае и как о месте нарождающихся креативных индустриях) и вот-вот планируется снос здания Мосинского колледжа для строительства научного центра. Об исторической реконструкции и культурном наследии, и без того ужатом и куцом в городе после неугомонного 20 века, сказать нечего. Однако ощущение утраты локаций привязанности чувствую, думаю, впервые с такой силой.

На внутренней карте есть изведанные земли и неизведанные. Терра нота и терра инкогнита. И если во второй ищешь изменчивости, непохожести, то первую нежно любишь за ее постоянство. Это мысль о том, что как бы переменчив не был окружающий мир с его климатом или общественной жизнью, в нем всегда есть место константам: дуб – дерево, роза – цветок, в родном городе есть рынок, куда в детстве ходишь с родителями за ботинками, становишься на картонку за шторкой, есть культурный центр, где впервые выступаешь перед какой-никакой, но аудиторией, и есть здание, в тени которого всегда укрываешься в жаркий день.

В дни смятения ожидаешь проехать или пройти мимо этих строений и утешиться. «И это пройдет», раз на внутренней карте все еще стоит дом. Так, наверно, и начинаешь любить свою землю: один раз встретились у типографии, другой раз пошутили у колледжа, в третий раз фотографировали у рынка. Но как можно любить местность, как можно любить родину, если от нее не остается даже покосившегося домика?

Государственное управление (в противовес царскому владению) начинается со статистики, и потому истоки бюрократии следует отыскивать в генезисе математики. Математика в том прикладном виде, в котором она дошла до дня сегодняшнего, появилась в век Просвещения. Гаспар Монжу и Леонард Эйлер создали lingua universalis – язык знаков. Простая бухгалтерская запись итальянских банкиров, простое фиксирование фактов на бумаге, сменилась разработкой методов выявления закономерностей между данными. Процесс построения бюрократического управления, о котором пишет Фуко в «Безопасности, территории, населении», риторически начинается с размежевания с королем, властителем, но практически связан со сбором данных обо всем, что находится к его владениях: о высоте гор, свойствах почв, состоянии здоровья населения, количестве скота и иностранной валюты. Статистик – первый государственный служащий, чиновник, потому как сама его работа не связана с царским двором: он выезжает в город и деревни с учетной комиссией, назначает ответственных за сбор данных на местах. Статистик занимается управлением миром для того, чтобы найти способ извлечения всех его богатств – из почв и населения.

Но как произошло, что модель жизни дворца государя распространилась на все вассальные земли и начала год за годом трансформироваться, и главное – почему именно математика так возвысилась над другими науками, заменив собой философию? Тезисно это связано с расширением европейского мира на тысячи километров на восток, юг и запад. Локальная материальная жизнь (пользуясь терминами Фернана Броделя из его обзорной работы «Динамика капитализма»), исторически обслуживающая лишь потребности выживания дома и общины, постепенно расширялась, становясь обменной структурой, или рыночной экономикой, связывающей разные географические точки. В 1624 году Генри Хадсон основал в Новом Свете будущий Нью-Йорк, в 1647 Иван Афанасьев заложил первый дальневосточный город Охотск, а в 1779 капитан Джеймс Кук открыл Гавайи. Эти новые территории (со своими новыми мирами – обычаями коренных жителей, особенностями ландшафта и фауны) не всегда могли уложиться в существующие языковые модели европейских языков. Метрополии усиливали степень связанности со своими отдаленными территориями и всей совокупности поставок, долгов, обменов и новых знаний потребовался лаконичный и доступный язык – математика в форме статистики. Сложно сказать, какое из явлений – математика, расширение мира или государевы поиски способов преумножения богатства – обусловило другие.

И хотя история расширения мира, а в конечном счете история колоний, увлекательна, она полна трагизма. В 1719 году Дефо публикует историю Робинзона Крузо. О человеке, который попал в новый предел мира и постарался совладать с местным хаосом, создав небольшую модель хозяйственного государства.

Туляки, тульцы и тульчане!

В следующую субботу (15 марта, 16:00) буду размышлять о Средневековье в хорошей компании. С искусствоведом Настей Инюшиной, культуртрегером Катей Новиковой и семинаристом Александром Фоминым. До встречи в ТИАМе!

Вход по регистрации

Лишь перечень не умаляет достоинств ландшафта

#эскиз

Доброе

Я вдруг понимаю, что не знаю, куда ехать, открываю приложение карт и смотрю дорогу. Юная сосновая чаща спутала знакомые с детства дороги, в ее тенях выбираюсь к прореженному лесу и вдоль него по песчаной дороге приближаюсь к дому. Помню: отшиб деревни, старая толстая ива склонена над домом в объятье дикорастущего винограда, дрожит бирюзовая листва, пока дремлешь в гамаке, книга раскрыта на животе, и в можжевеловых кустах гнездятся пеночки, раздвигаешь иглы и разглядываешь яйца в крапинку цвета какао, а потом отнимаешься и сквозь лиановые ветви ивы смотришь на электрический деревянный столб, куда в полдень прилетает дятел и точит кору, идешь в дом, в глиняной тарелке землянка, толченая с молоком и сахаром, травяной чай, и сидишь в доме, смотришь в поле сквозь жаркую рябь и прислушиваешься к коровам. Оглядываюсь: новые коттеджи, и высокие заборы возведены посреди июльского сенного марева, где теперь искать безвременье, и разъезжаю по окрестностям в поисках оставленности, колбасный цех стал мясной мануфактурой, приходская школа, кажется, в ней учился мой прадед, реорганизована в благотворительный центр, и стены монастыря на берегу Оки отдают запахом бетона и краски. Обход монастыря к реке, замираю на гниющем сыром пирсе, скрытый рогозом, и слух растягивает душная последняя жара, плеск моторной лодки и илистый воздух русла, на обратном подъеме останавливаюсь и изучаю даль. Здесь не было ничего и стало все, и, ожидая оказаться в летнем межсезонье, я вдруг стою, растроганный наполненностью ландшафта, мог бы разве подумать, как трепетно преобразование земли. Щурюсь от блеска лошадиных спин на огороженном лугу, пруды, загоны и фермерское хозяйство, и Черепеть и Суворов забываются, вновь вокруг гостеприимная неизвестность, всякое путешествие начинается с мысли, что тебе рады и тебя ждут, стал гостем в родных местах, и еду мимо брошенного сельпо, цыганского дома, торможу у родника, только здесь у прохладной влаги слепни трезвеют и садятся на кожу, и въезжаю в сосняк. Горячий ветер колышет высокие кроны деревьев, тени как от грибных шляпок, и треск слоеной рыже-огненной коры прерывается карканьем ворона, он вдали, сбоку и сзади, и торможу у ворот закрытого лагеря, след советской коммунальной утопии детей на индустриальные деньги, и вода капает в пустой бассейн из дырявого бойлера. Запустелая территория с охранником, и в нерешительности еду дальше, поднимаясь из леса в поле. Водонапорная башня со старинным гнездом аистов как солнечные часы направляет тень против солнца, иссохшие цветы и травы вокруг, знакомый мусор на дне. Отпечатки ушедшего образа жизни, поверх него нарастает новый, и не знаю, каким способом могу укорениться здесь, в новых обстоятельствах земли. Впрочем, надо ли, тополя шуршат листвой и укрывают платформу, дизельная электричка прибывает на станцию.

Продолжаю размышлять о Средних веках. Во многом от сегодняшнего дня их отличает то, что материальная жизнь (изготовление орудий труда и предметов быта) не была так сильно привязана к системе рыночных обменов, которые также называют экономикой. В то время эти обмены были сильно локализованы на ярмарках, в городах и монастырях: деревенский торговец, привозя излишки своего поля для обмена, вступал в рыночные, т.е. экономические, отношения, а, покидая пространство обмена, вновь возвращался в неэкономическое пространство. Что делали монастыри, чтобы эти обмены сделать относительно постоянными, на каких ресурсах зарабатывали и как кредитовали царский двор?

Расскажу об этом в воскресенье (23 марта, 16:00) в Цоколе ТИАМа

Вход по регистрации