Попробую разбавить здешний дух новым форматом, заготовками текстов. Вдруг приживется под #эскиз

Многолетняя греза кончается, в окно вижу, как посреди древнего города вдруг вырастает стеклянно-бетонный небоскреб и недоумеваю, был ли он здесь все это время, в дни нашего безмятежного пребывания под цветущими каштанами на краю федерации? Мы встретились в приокской холмистой местности, в опустевшем доме, когда из наших друзей остались бодрствовать заядлые синефилы и опьяненные философы, мы вышли на балкон, хотя ты и настаивала забраться на самую крышу, и наблюдали с возвышения за темно-синим движением соснового леса, огоньками железнодорожных экспрессов и нескончаемое плавание грузовой барки со ржаво-ракушечным днищем по маршруту Алексин – Нижний, и остывающий ветер обдувал наши спины.

Если Гея – это Мать земля, то отношения человека с ней напоминают долгую-долгую сепарацию. Много столетий человек вкладывал в недра и почвы свое сокровенное переживание: будь это Ричард Кантильон, который в земле видел источник богатства крестьян и государя, немецкие романтики, тоскующие на фоне скорой индустриальной революции, или Андрей Платонов, чьи герои ночуют в истерзанном овраге. И в то же время земля была обременением, стала причиной крепостничества в Пруссии и России, от конкуренции за нее появились морские флоты и океанские империи. Редко когда земля понимается как таковая, как минеральные наслоения, континентальные плиты и движения магмы. Это дочеловеческое знание об окружающей среде, в которой появились люди, и, кажется, Дональд Протеро по крайней мере смог подглядеть за ходом истории в том архейском времени.

Место обитания теряет свой облик, и кто бы мог подумать, что столь стремительно. В последние месяцы Тула распадается как песочный замок, на который накатила волна: закрыт под строительство жк рынок на Хлебной площади (да и сама площадь утеряна под сваями, некогда крупнейшая торговая площадка в регионе), снесено здание бывшей типографии «Лев Толстой» (и снесено сразу два напоминания: о Туле как полиграфическом крае и как о месте нарождающихся креативных индустриях) и вот-вот планируется снос здания Мосинского колледжа для строительства научного центра. Об исторической реконструкции и культурном наследии, и без того ужатом и куцом в городе после неугомонного 20 века, сказать нечего. Однако ощущение утраты локаций привязанности чувствую, думаю, впервые с такой силой.

На внутренней карте есть изведанные земли и неизведанные. Терра нота и терра инкогнита. И если во второй ищешь изменчивости, непохожести, то первую нежно любишь за ее постоянство. Это мысль о том, что как бы переменчив не был окружающий мир с его климатом или общественной жизнью, в нем всегда есть место константам: дуб – дерево, роза – цветок, в родном городе есть рынок, куда в детстве ходишь с родителями за ботинками, становишься на картонку за шторкой, есть культурный центр, где впервые выступаешь перед какой-никакой, но аудиторией, и есть здание, в тени которого всегда укрываешься в жаркий день.

В дни смятения ожидаешь проехать или пройти мимо этих строений и утешиться. «И это пройдет», раз на внутренней карте все еще стоит дом. Так, наверно, и начинаешь любить свою землю: один раз встретились у типографии, другой раз пошутили у колледжа, в третий раз фотографировали у рынка. Но как можно любить местность, как можно любить родину, если от нее не остается даже покосившегося домика?

Государственное управление (в противовес царскому владению) начинается со статистики, и потому истоки бюрократии следует отыскивать в генезисе математики. Математика в том прикладном виде, в котором она дошла до дня сегодняшнего, появилась в век Просвещения. Гаспар Монжу и Леонард Эйлер создали lingua universalis – язык знаков. Простая бухгалтерская запись итальянских банкиров, простое фиксирование фактов на бумаге, сменилась разработкой методов выявления закономерностей между данными. Процесс построения бюрократического управления, о котором пишет Фуко в «Безопасности, территории, населении», риторически начинается с размежевания с королем, властителем, но практически связан со сбором данных обо всем, что находится к его владениях: о высоте гор, свойствах почв, состоянии здоровья населения, количестве скота и иностранной валюты. Статистик – первый государственный служащий, чиновник, потому как сама его работа не связана с царским двором: он выезжает в город и деревни с учетной комиссией, назначает ответственных за сбор данных на местах. Статистик занимается управлением миром для того, чтобы найти способ извлечения всех его богатств – из почв и населения.

Но как произошло, что модель жизни дворца государя распространилась на все вассальные земли и начала год за годом трансформироваться, и главное – почему именно математика так возвысилась над другими науками, заменив собой философию? Тезисно это связано с расширением европейского мира на тысячи километров на восток, юг и запад. Локальная материальная жизнь (пользуясь терминами Фернана Броделя из его обзорной работы «Динамика капитализма»), исторически обслуживающая лишь потребности выживания дома и общины, постепенно расширялась, становясь обменной структурой, или рыночной экономикой, связывающей разные географические точки. В 1624 году Генри Хадсон основал в Новом Свете будущий Нью-Йорк, в 1647 Иван Афанасьев заложил первый дальневосточный город Охотск, а в 1779 капитан Джеймс Кук открыл Гавайи. Эти новые территории (со своими новыми мирами – обычаями коренных жителей, особенностями ландшафта и фауны) не всегда могли уложиться в существующие языковые модели европейских языков. Метрополии усиливали степень связанности со своими отдаленными территориями и всей совокупности поставок, долгов, обменов и новых знаний потребовался лаконичный и доступный язык – математика в форме статистики. Сложно сказать, какое из явлений – математика, расширение мира или государевы поиски способов преумножения богатства – обусловило другие.

И хотя история расширения мира, а в конечном счете история колоний, увлекательна, она полна трагизма. В 1719 году Дефо публикует историю Робинзона Крузо. О человеке, который попал в новый предел мира и постарался совладать с местным хаосом, создав небольшую модель хозяйственного государства.