Каково это, объяснять нарциссу основы эмпатии? Имеет ли это хоть какой-то смысл, или если дурака молиться заставить — он все равно лоб расшибет? Примерно об этом «Участь Мэри Роуз» Кэролайн Блэквуд, впервые изданная в 1981 году.

Восхитительный триллер, интерес к которому всколыхнулся в мировой прессе год назад, отвечает сегодняшним актуальным реалиям — в тексте речь идет о психических расстройствах и махровом нарциссизме, явлениях, столь популярных и обсуждаемых прямо сейчас в медиапространстве. Блэквуд берет одного писателя — мужчину эгоцентрика, окружает его разными женщинами, и добавляет истории мрачного безумия — в загородном британском поселке, где живут жена и шестилетняя дочь нашего героя происходит жестокое убийство маленькой девочки. И вот Рован уже не может приезжать к своей семье только раз в месяц из чувства стыда, как это было заведено годами — убийство соседского ребенка триггернуло его жену Крессиду настолько, что из молчаливой домохозяйки и заботливой матери она стала превращаться в человека, который сходит с ума от страха за собственную дочь. К тому же сам Рован был той ночью в поселке и так сильно напился, что словил многочасовой блэкаут. А рассказчик, конечно, именно он.

Тем временем у Рована есть любовница, с которой они видятся в Лондоне. Глория, молодая журналистка, знает о таинственных жене и дочери, но ждет, что по итогу выберут ее. Вроде не все так плохо, ведь он иногда извиняется, и вообще книжку о женщине-ученой пишет, как будто даже феминист. Впрочем, постепенно лицемерие Рована становится очевидным для окружающих: при глубокой писательской увлеченности ролью женщин в истории науки, в его реальной жизни они не играют никакой роли.

Книга полнится неприятными персонажами, не способными к эффективной коммуникации, и речь не только о нарциссичном Роване, который женится из чувства долга, а не разводится от трусости, но и обо всех остальных — они не то что не в состоянии повлиять на ситуацию, в которой нужно просто вызвать скорую и полицию, но и бесконечно в ней варятся, продлевая собственные же мучения.

Триллер Блэквуд получился в высшей степени актуальным, социальным, умным и главное — тонким. Он о разных полюсах человеческой психики — о том как и отстраненность, и маниакальный контроль могут одинаково вредить психологически, превращая фарс дисфункциональной семьи в настоящую трагедию.

@izdaniya

Из всех «больших» современных российских писателей, пишущих каждый год по книге, я читаю в основном Иванова. Изощрённый российский постмодерн для меня повторяет самое себя, а может, просто я человек, который любит реализм и жанр в разных пропорциях. Так или иначе, Ивановская точность всегда меня подкупала, какую бы его книгу я ни читала — знаю, что пойму мир авторской задумки, и многожанровости его не боюсь. 

«Невьянская башня» — текст, стоящий на трёх столпах: исторический роман, мистика и большая работа с реконструкцией речи XVI века, которая, несмотря на «давность» и реверансы этнографической и профессиональной лексике, у Иванова звучит внятно и современно. Сюжет вкратце такой: 1735 год, заводчик Акинфий Демидов разворачивает свою металлургическую империю на Урале, но что-то постоянно идёт не так: то государство, то другие заводчики, то демонические силы вставляют палки в колёса его начинаний.

Сам Иванов объясняет присутствие демона в романе необходимостью объединить темы тяжёлой работы по металлу, кровавого преследования раскольников и повсеместного присутствия в жизни заводчиков огня (а демон у Иванова именно испепеляющий). Но также влияет и география места — Невьянск, до которого можно добраться из Екатеринбурга или Нижнего Тагила, для Иванова, очевидно, лучше всего ложится в готический сеттинг, в то время как, например, Южный Урал у него же в «Вегетации» — постапокалиптический. Здесь также важен и вид местности тех времён со всеми атрибутами: огромные, серые промышленные территории, грохот расплавленного металла, жар печей, да и сама Невьянская башня, где по итогу селится демон (то ли падающая, то ли наклонившаяся) выглядит достаточно сурово.

Акинфий Демидов, несгибаемый, имеющий тёмную природу, заводчик — умудряется подчинить себе не только людей, и заводы с их технической мощью, но и договориться с демоном. Впрочем, как всегда, когда злые силы настолько крепчают, в народе находятся те, кто хочет побороться за свободу и справедливость против бесконтрольного поклонения системе и чужой гордыне. Конечно, герои исторического романа не могут действовать вне исторических событий, и вот тут понимаешь, зачем Иванову демон и другие допущения — чтобы было интересно, метафорично, привлечь внимание к прошлому любимого региона с помощью метамодернового текста, где есть место и фактам, и мистике. Согласитесь, империя Демидовых сама по себе это скучновато, а вот демон, заточенный в башне и по сей день — другое дело, сюжет, который обогащает фабулу, а основу исторических событий не разрушает. 

Честно говоря, не думаю, что в романе есть какое-то потайное дно, скорее он о сути индустриального мышления, об эпохе заводостроения и немножко о геройстве духа. И хотя «поздний» Иванов действительно чрезмерно увлечён красотой и мощью техники (бронепароходов, чумоходов, доменных печей etc), романы его всё равно об общечеловеческом опыте, и а сюжетами движут герои и их характеры, а не демоны или машины. Но с ними получается интереснее.

@alpinaproza

Блокада Ленинграда — одна из тем, к которым я постоянно возвращаюсь в литературе, хоть и сама не знаю, зачем. Но с каждым новым голосом, новым дневником, удаётся посмотреть на эти ужасные месяцы под каким-то новым углом. И когда Ирина Кравцова издала «Блокаду» Лидии Слонимской, внучки сестры Пушкина, я не без интереса взялась, ожидая взгляд от женщины из интеллигенции, и я его получила. 

Каждый блокадник, кто вёл дневник или описывал прожитое после, как будто делал упор на «свою» тему, кто-то описывает отношения с родственниками, кто-то физиологию дистрофического тела, другие болезни, или же мрачный облик города, несъедобную еду, чудовищные условия существования, потерю близких, трупы на улицах… Слонимская же охватывает все эти темы в равной степени, с акцентом, пожалуй, на отношения с местной властью, с теми, кто не помог сохранить её семье имущество и здоровье, хоть такие права и возможности у Слонимских были.

Тон Лидии Слонимской довольно нервозный, иногда несдержанно-крикливый. Это не спокойное письмо, лишённое эмоций, а бурлящее ненавистью и сожалением страшное воспоминание, незатянувшаяся рана, которая обрела буквенную форму и стала книгой. Впрочем, читатель с первых страниц знает, что его ждёт — Слонимская будет рассказывать о смерти сына, и она не просто вспоминает, а всё ещё анализирует, пишет обвинительную тем людям и обстоятельствам, которые не позволили ей уберечь Вову.

Эта небольшая книжка выстроена хронологически, читается быстро, хоть и не всегда легко. Между мемуарами Слонимской и описываемыми событиями слишком маленькая дистанция, так что это очень болезненная и искренняя книга, описывающая жизнь в постоянном ожидании холодно-голодной смерти в неотапливаемых зловонных стенах. Но самым сложным этапом становится борьба за право выжить, которую приходится вести с людьми из бюрократической среды, от чьих решений жизнь человека зависит так же, как от мороза, дистрофии и немецких бомбардировок.

@ilimbakh

Первая неделя года прошла, в коробке с конфетами остались только самые горькие, а на улице становится всё холоднее — значит время сесть и написать о прочитанном за эти дни. Читалось разное:

Дебютный «Центр принятия и адаптации» Ольги Дмитриевой, вышедший в серии Polyandria & Есть смысл, с первых страниц увлекает своими загадками:  город накрыт неким куполом, под ним становится всё труднее дышать (при этом нет никакой поножовщины и насилия, кинговский вайб отсутствует). Мы не знаем, ни почему это произошло, ни как всё закончится. Дмитриева скорее занимается проблемами социологии и антропологии — исследует момент, в котором смерть становится неминуемым событием ближайшего будущего, и то, как люди по-разному переживают этот тяжёлый этап. Кто-то принимает с достоинством неизбежное, кто-то решает смерть обмануть, кто-то проявляет заботу о ближнем, а кто-то сходит с ума и т. д. И тем не менее в романе много невыстреливших ружей, необъяснённых моментов описываемого мира, что не позволило мне насладиться текстом в полной мере, а жаль.

«Черты лица» Елены Долгопят – сборник рассказов, в которые проваливаешься как в сальниковскую сказку, следующий этап всегда некое огорошивание, нонсенс, событие в духе тех, что происходят в рассказах Аллы Горбуновой, а дальше елизаровский финал. Круто ж, скажете вы. Да, отвечу я, но когда эта схема кочует из рассказа в рассказ (а на самом деле из книги в книгу, поднадкусила и другие тексты авторки) восхищение удивительными коллизиями сменяется в какой-то момент усталостью. Возможно, я не слишком хорошо понимаю концепцию современного рассказа, чтобы получить удовольствие от вечных исчезновений персонажей, внезапных смертей и открытых финалов, но этот мир, в котором существуют герои Долгопят, слишком противоречив. Он недостаточно ностальгичен, чтобы ощутить тоску, недостаточно ироничен, чтобы посмеяться, но в то же время слишком непрочный и призрачный, зачастую слишком быстро меняющийся. После каждого рассказа или повести я подмечала, что устаю столько удивляться. 

«Вы — несчастная любовь фюрера» книга французского писателя Жана-Ноэль Оренго, рассказывающая о том, как Альберт Шпеер, близкое к Гитлеру лицо и архитектор рейха, сумел выкрутиться и заставить общество думать, что он «не знал о том, что происходило с евреями в концлагерях». На самом деле, это неиссякаемая тема, и мы правда любим читать о расплате нацистов за причиненное миру зло. Но чем больше биографий изучаешь, тем больше понимаешь, что все они как один были «ответственны коллективно и невиновны персонально», разница лишь в том, что кто-то принял цианид, кто-то сбежал в Аргентину, а кто-то смиренно отсидел свой срок и пытался интегрироваться в общество позже. У Шпеера «вернуться» получилось лучше всех, он искусно сконструировал (архитектор же) образ страдальца, которому многие поверили.

Жан-Ноэль Оренго воссоздаёт биографию Шпеера с начала тридцатых и до самой его смерти, чтобы показать, как парадоксально притягательно зло, если оно умеет обращаться со словом, владеет грамотной речью и умеет расположить к себе аудиторию, каким магнетизмом может обладать даже очень плохой, но достаточно умный человек, и как парадоксально люди вокруг него готовы верить в сказки. А некоторые и вовсе зарабатывают на биографиях таких монстров, как Шпеер (тут автор осуждает Гитту Серени, женщину, которая, имея еврейские корни, писала биографии нацистов, и Шпеера в том числе). Непонятно только, чем сам Жан-Ноэль Оренго отличается от Серени, множа и переписывая уже десятки раз сказанное.

Говорят, что современные молодые люди перестают читать и способны воспринимать только короткие видеоформаты и бла-бла-бла. Так вот, летела из Анталии в самом читающем самолете ever. Сама дочитывала «Кайрос» Эрпенбек (кстати пришлись умозаключения Ханса о читающих русских), сосед мой читал «Вегетацию», девушка в кресле передо мной читала Маркеса, неопознанный молодой человек в худи в ее же ряду — неопознанную классику (по обложке узнала, но не распознала). А через проход от меня сидел самый интересный персонаж, который нырял в книжку и постоянно её закрывал, обдумывая прочитанное. Конечно, мне стало любопытно, что там у него такое сложное. В одну из пауз подглядела — оказалось, и правда зубодробиловка — «Путь индивидуации» Иоланды Якоби (юнгианская психология!). Что угодно я видела в этой жизни, но чтобы такое читали в самолете…
И никаких тик-токов, поп-итов и трех-в-ряд.