В манифесте Мельниченко наиболее содержательна та часть, в которой он описывает постсоветскую элиту.

«Те, кто строил новую Россию — предприниматели, ученые, художники, спортсмены, профессионалы, которые создавали ее экономику, ее значение, ее репутацию в мире, — в основном считали себя интернационалистами. Это не было ни слабостью, ни наивностью. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука функционирует в соответствии с международными стандартами, технологии поступают из лучших источников, права и обязанности регулируются западным законодательством в западных судах, дети учатся в лучших университетах мира, капитал размещается там, где он защищен.

Этот выбор означал, осознанно или нет, передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что таково было желание. Потому что казалось, что правила нейтральны и доступ открыт для всех.

На протяжении многих лет российские власти предупреждали, что это было ошибкой. Сторонники глобальной интеграции рассматривали это как пережиток советского мышления. Время доказало, что они ошибались не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.

Они были написаны кем-то в интересах кого-то и могут быть пересмотрены в пользу других по политическому решению. Мой собственный опыт применения западных санкций важен здесь не как личная обида, а как свидетельство того, что инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены; права, которые когда-то считались неприкосновенными, утрачиваются в момент принятия политического решения.

Системный эффект санкций оказался шире, чем их первоначальная цель. Оторванность от глобальных систем — финансовой, технологической, правовой, образовательной — поставила российский креативный класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он избегал в течение трех десятилетий: как построить свой собственный мир внутри России, по своим собственным правилам, по своим собственным стандартам.

Но он неизбежен, поскольку глобального мира в его прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет творить, оказываются перед выбором не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, в котором каждый блок устанавливает свои собственные правила. В этих условиях логика созидания направлена внутрь: построить что-то, что будет привлекательным — для тех, кто уехал давным-давно с распадом Советского Союза, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом».

Первая осевая черта. Элита принципиально интернациональна, она стремилась раствориться в Западе и в глобализации как таковой в качестве «свободных индивидов». То есть советская элита разрушила СССР не для того, чтобы создать свое национальное буржуазное государство, а чтобы слиться с буржуазным Западом. Что является извращенным продолжением коммунистического устремления на соединение с передовой Европой путем свершения там пролетарских революций и дальнейшего построения Земшарной республики.

Вторая. Стремление советской и постсоветской элиты раствориться в Западе подразумевает постбуржуазную фазу. Но элита была и остается слишком архаичной, она хочет полноценно вкусить [закончившуюся на Западе] буржуазную фазу и в то же время осесть на Западе. То есть мы имеем дело с реакционными идиотами, склонными сдать всё, лишь бы реализоваться свою нереализуемую программу. На ее нереализуемость внятно указал Запад, начав санкциями «отстреливать» российских элитариев. И тогда они как бы осознали ценность государства, которое только и может защитить их по-настоящему. Так мы оказались в «патриотической фазе».

Третья. Став «патриотами поневоле», элитарии тем не менее остались интернационалистами, устремленными на запад даже не мысленно, а просто своим нутром, всей своей натурой. Отсюда, например, риторика про «построить настоящую Европу в России». Если там не дают быть, так хоть у себя в песочнице сымитируем. Но и туда рвутся при первой возможности. Тот же Мельниченко перенес головной офис «Еврохима» (основанного на советских мощностях по производству минеральных удобрений) в Швейцарию в 2015 году, т. е. уже после начала полномасштабной санкционной войны. И сам проживал за рубежом, после начала СВО перебазировавшись не в Россию, а в ОАЭ.

Всё это порождает постоянное устремление на договорняк как бы на прагматических (приемлемых) условиях.

Парадокс заключается в том, что воевать с Западом государство может только с опорой на «коренную Россию», которая не без греха, но полноценной патриотической фазе вполне соответствует. А переговоры с Западом, после того как пролилась русская кровь, оказываются в заложниках у западнического мышления. Я не знаю, как разрешить это противоречие без ротации элит.