Перед большевиками стояла грандиозная задача - отвязать церковь от русского народа.
Провозгласив отделение церкви от государства, новая власть вовсе не собиралась оставлять религию в покое. Однако в первые послереволюционные годы борьба с церковью велась осторожно, почти деликатно — по крайней мере, на уровне официальных формулировок. В публичном дискурсе большевики прикрывались риторикой свободы вероисповедания, стараясь не спровоцировать резкого отторжения со стороны общества, для которого церковь оставалась частью повседневной жизни.
Это двойственное отношение хорошо видно в Программе Российской коммунистической партии (большевиков), принятой на VIII съезде в марте 1919 года. В документе прямо говорилось о стремлении «к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды», а также о необходимости освобождения трудящихся от «религиозных предрассудков» через научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду. Но рядом с этим стояло важное уточнение: партия должна «заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих», поскольку прямое давление лишь усиливает фанатизм.
Причина такой осторожности была очевидна. Старая Россия, по меткому выражению современников, была буквально «опутана цепкой паутиной церквей». Религия веками формировала ритм жизни — от рождения до смерти, от календаря праздников до моральных ориентиров. Мгновенно вычеркнуть эту систему из сознания людей было невозможно. Поэтому задача построения атеистического общества стала одной из самых сложных и противоречивых частей большевистской культурной революции.
Вместо лобовой атаки государственная атеистическая пропаганда пошла обходным путём — через девальвацию и десакрализацию религии. Церковные обряды и праздники постепенно выводились из сферы «священного» и приравнивались к формам досуга, причём досуга сомнительного, а порой и откровенно девиантного. Этот приём оказался эффективным, потому что опирался на реальные практики: Рождество и Пасха в народной культуре действительно часто сопровождались пьянством и шумными гуляниями.
К этому набору добавлялись и другие устойчивые ассоциации: патриархальность, отсталость, суеверия, а также притязания церкви на роль нравственного арбитра или политической силы. В результате религия в советском дискурсе всё чаще представала не как духовная опора, а как пережиток прошлого — вредный, социально опасный и мешающий движению к «новому человеку».
Провозгласив отделение церкви от государства, новая власть вовсе не собиралась оставлять религию в покое. Однако в первые послереволюционные годы борьба с церковью велась осторожно, почти деликатно — по крайней мере, на уровне официальных формулировок. В публичном дискурсе большевики прикрывались риторикой свободы вероисповедания, стараясь не спровоцировать резкого отторжения со стороны общества, для которого церковь оставалась частью повседневной жизни.
Это двойственное отношение хорошо видно в Программе Российской коммунистической партии (большевиков), принятой на VIII съезде в марте 1919 года. В документе прямо говорилось о стремлении «к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды», а также о необходимости освобождения трудящихся от «религиозных предрассудков» через научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду. Но рядом с этим стояло важное уточнение: партия должна «заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих», поскольку прямое давление лишь усиливает фанатизм.
Причина такой осторожности была очевидна. Старая Россия, по меткому выражению современников, была буквально «опутана цепкой паутиной церквей». Религия веками формировала ритм жизни — от рождения до смерти, от календаря праздников до моральных ориентиров. Мгновенно вычеркнуть эту систему из сознания людей было невозможно. Поэтому задача построения атеистического общества стала одной из самых сложных и противоречивых частей большевистской культурной революции.
Вместо лобовой атаки государственная атеистическая пропаганда пошла обходным путём — через девальвацию и десакрализацию религии. Церковные обряды и праздники постепенно выводились из сферы «священного» и приравнивались к формам досуга, причём досуга сомнительного, а порой и откровенно девиантного. Этот приём оказался эффективным, потому что опирался на реальные практики: Рождество и Пасха в народной культуре действительно часто сопровождались пьянством и шумными гуляниями.
К этому набору добавлялись и другие устойчивые ассоциации: патриархальность, отсталость, суеверия, а также притязания церкви на роль нравственного арбитра или политической силы. В результате религия в советском дискурсе всё чаще представала не как духовная опора, а как пережиток прошлого — вредный, социально опасный и мешающий движению к «новому человеку».
👍15
Московская городская газета
«Вечерняя Москва» появилась в декабре 1923 года — в момент, когда советская столица стремительно училась жить в новом ритме. Газету основали как официальный орган Моссовета, а первый номер вышел 6 декабря. По формату она была вдвое меньше «Правды», но по содержанию сразу претендовала на особую нишу — хронику повседневной городской жизни.
Первым главным редактором стал Борис Волин, его заместителем — Михаил Кольцов, один из самых ярких журналистов своего времени. Однако первые выпуски «Вечёрки» вовсе не напоминали идеологическое издание с громкими передовицами. Это был скорее информационный калейдоскоп: короткие заметки о московских происшествиях, судебная хроника, рыночные цены, курс золотого рубля, театральные и кинопремьеры, модные новинки — иногда даже с выкройками. Газета фиксировала город «здесь и сейчас», не претендуя на высокие обобщения.
Читательский успех пришёл быстро. В 1927–1928 годах тираж составлял около 110 тысяч экземпляров, а в отдельные дни доходил до 170 тысяч — внушительная цифра для вечернего издания. Со временем «Вечерняя Москва» превратилась в одну из самых массовых газет столицы: к 1969 году её тираж превышал 550 тысяч экземпляров.
Газета стала важной частью литературной и культурной среды. С ней дружил Владимир Маяковский — многие его стихи писались по прямым заданиям редакции. «Вечёрка» охотно публиковала художественные тексты и активно сотрудничала с писателями, поэтами и драматургами, в том числе зарубежными.
Но газета была не только хроникёром и литературной площадкой. В 1948 году по её инициативе появились соревнования по спортивной стрельбе на приз «Вечерней Москвы»: победителям вручали хрустальный кубок с гравировкой — редкий пример того, как печатное издание выходило за пределы газетной полосы и становилось городским институтом.
«Вечерняя Москва» не раз оказывалась свидетелем и участником драматических моментов культурной истории. Она стала одной из немногих газет, сообщивших о смерти Бориса Пастернака в 1960 году. В июле 1980 года именно «Вечёрка» опубликовала короткий некролог о смерти Владимира Высоцкого, а спустя несколько дней — материал «В последний путь» о его похоронах и гражданской панихиде.
«Вечерняя Москва» появилась в декабре 1923 года — в момент, когда советская столица стремительно училась жить в новом ритме. Газету основали как официальный орган Моссовета, а первый номер вышел 6 декабря. По формату она была вдвое меньше «Правды», но по содержанию сразу претендовала на особую нишу — хронику повседневной городской жизни.
Первым главным редактором стал Борис Волин, его заместителем — Михаил Кольцов, один из самых ярких журналистов своего времени. Однако первые выпуски «Вечёрки» вовсе не напоминали идеологическое издание с громкими передовицами. Это был скорее информационный калейдоскоп: короткие заметки о московских происшествиях, судебная хроника, рыночные цены, курс золотого рубля, театральные и кинопремьеры, модные новинки — иногда даже с выкройками. Газета фиксировала город «здесь и сейчас», не претендуя на высокие обобщения.
Читательский успех пришёл быстро. В 1927–1928 годах тираж составлял около 110 тысяч экземпляров, а в отдельные дни доходил до 170 тысяч — внушительная цифра для вечернего издания. Со временем «Вечерняя Москва» превратилась в одну из самых массовых газет столицы: к 1969 году её тираж превышал 550 тысяч экземпляров.
Газета стала важной частью литературной и культурной среды. С ней дружил Владимир Маяковский — многие его стихи писались по прямым заданиям редакции. «Вечёрка» охотно публиковала художественные тексты и активно сотрудничала с писателями, поэтами и драматургами, в том числе зарубежными.
Но газета была не только хроникёром и литературной площадкой. В 1948 году по её инициативе появились соревнования по спортивной стрельбе на приз «Вечерней Москвы»: победителям вручали хрустальный кубок с гравировкой — редкий пример того, как печатное издание выходило за пределы газетной полосы и становилось городским институтом.
«Вечерняя Москва» не раз оказывалась свидетелем и участником драматических моментов культурной истории. Она стала одной из немногих газет, сообщивших о смерти Бориса Пастернака в 1960 году. В июле 1980 года именно «Вечёрка» опубликовала короткий некролог о смерти Владимира Высоцкого, а спустя несколько дней — материал «В последний путь» о его похоронах и гражданской панихиде.
👍13
14 апреля 1927 г. два ленинградца без определенного рода занятий, «будучи в пьяном виде, вошли в церковь Вознесения на пр. Майорова (ныне – Вознесенский пр. – Авт.), где приставали к церковнослужителям, ругаясь неприличными словами. На предложение находящихся в церкви граждан прекратить ругань и удалиться таковые не подчинились и при отправлении в Отделение, по дороге, побили сопровождавшего их дворника
ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 275. Л. 155 об. Сводка о происшествиях за время с 10 часов 14-го до 10 часов 15-го апреля 1927 г.
#изгазет
ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 275. Л. 155 об. Сводка о происшествиях за время с 10 часов 14-го до 10 часов 15-го апреля 1927 г.
#изгазет
🤯7👍4
Осторожно! Если у вас обнаружены эти вещи, то вы, скорее всего, мещанин.
Из заводского журнала Балтийского завода «Балтиец» за 12 декабря 1929 года
#артефактэпохи
Из заводского журнала Балтийского завода «Балтиец» за 12 декабря 1929 года
#артефактэпохи
👍8🤯5🤔2🥰1
Эльдорадо
Революция не просто сменила власть — она запустила пересборку повседневности. Старые нормы нравственности объявлялись буржуазными, подлежащими демонтажу, а новые еще только формировались. Государство сознательно поддерживало этот процесс, стремясь вырастить «нового человека» для «новой страны». В результате сами понятия нормы и отклонения оказались текучими и нестабильными. Поведение, внешний вид, досуг — все это переоценивалось заново.
Одной из ключевых «новообъявленных» девиаций стало мещанство. В годы нэпа это слово приобрело почти безграничный смысл. Под него подпадало все, что хоть как-то напоминало дореволюционный городской быт или не укладывалось в аскетический революционный идеал: танцы, увлечение модой, интерес к «неправильной» поэзии — например, к стихам Сергея Есенина, — любовь к красивой жизни и удовольствиям. Мещанин стал универсальной фигурой подозрения: он вроде бы не враг, но и не свой.
К концу нэпа эта тревога оформляется уже в публицистический и сатирический прицел. В 1928 году в Ленинграде выходит сборник с характерным названием — «Обывательщину — на прицел!». Одним из самых выразительных текстов в нем становится фельетон М. Трампа «Под фонарем „Эльдорадо“». Его задача проста и беспощадна: показать, что «мурло мещанина», которое революция вроде бы должна была стереть с лица земли, не только уцелело, но и прекрасно адаптировалось к условиям советского капитализма.
Трамп выбирает один конкретный адрес — и превращает его в символ сразу двух эпох. До революции здесь располагался ресторан «Эльдорадо», место притяжения любителей «чистоты в кабаках», иностранной моды и экзотических танцев. В его описании Невский проспект залит электрическим светом, реклама смеется, воздух пахнет ресторанами, а джаз — «рожденный негром и человеческой тупостью» — разносится по улице. Это пространство греха, наслаждения и сладкой ностальгии по «старым временам».
Революция и Гражданская война этот мир обрывают резко и жестко. Фонарь над входом в «Эльдорадо» пробивают выстрелы, люди едят овес, на улицах холодно, а фокстроты исчезают вместе с иллюзией прежней жизни. Кажется, что эпоха развлечений похоронена окончательно.
Но ненадолго.
С приходом нэпа здание получает новое имя — клуб «Маяк Коммуны». Формально — совершенно иное пространство, с другой символикой и другой музыкой. Однако фонарь остается. На его осколках все еще читается слово «Эльдорадо». И однажды, когда в «Маяке Коммуны» заиграл фокстрот, город мгновенно узнал знакомый запах — «французской любви и русской водки». Как ни меняй вывески, как ни переписывай смыслы, память повседневности оказалась сильнее.
Горожане продолжали называть это место по-старому — просто «Эльдорадо».
История одного дома становится здесь метафорой всего нэпа: внешне — новая идеология, новые названия, новые лозунги; внутри — удивительная живучесть старых вкусов, привычек и желаний. Именно это и вызывало тревогу у советских публицистов. Мещанство оказалось не пережитком, а формой выживания в меняющемся мире — и потому таким опасным.
Революция не просто сменила власть — она запустила пересборку повседневности. Старые нормы нравственности объявлялись буржуазными, подлежащими демонтажу, а новые еще только формировались. Государство сознательно поддерживало этот процесс, стремясь вырастить «нового человека» для «новой страны». В результате сами понятия нормы и отклонения оказались текучими и нестабильными. Поведение, внешний вид, досуг — все это переоценивалось заново.
Одной из ключевых «новообъявленных» девиаций стало мещанство. В годы нэпа это слово приобрело почти безграничный смысл. Под него подпадало все, что хоть как-то напоминало дореволюционный городской быт или не укладывалось в аскетический революционный идеал: танцы, увлечение модой, интерес к «неправильной» поэзии — например, к стихам Сергея Есенина, — любовь к красивой жизни и удовольствиям. Мещанин стал универсальной фигурой подозрения: он вроде бы не враг, но и не свой.
К концу нэпа эта тревога оформляется уже в публицистический и сатирический прицел. В 1928 году в Ленинграде выходит сборник с характерным названием — «Обывательщину — на прицел!». Одним из самых выразительных текстов в нем становится фельетон М. Трампа «Под фонарем „Эльдорадо“». Его задача проста и беспощадна: показать, что «мурло мещанина», которое революция вроде бы должна была стереть с лица земли, не только уцелело, но и прекрасно адаптировалось к условиям советского капитализма.
Трамп выбирает один конкретный адрес — и превращает его в символ сразу двух эпох. До революции здесь располагался ресторан «Эльдорадо», место притяжения любителей «чистоты в кабаках», иностранной моды и экзотических танцев. В его описании Невский проспект залит электрическим светом, реклама смеется, воздух пахнет ресторанами, а джаз — «рожденный негром и человеческой тупостью» — разносится по улице. Это пространство греха, наслаждения и сладкой ностальгии по «старым временам».
Революция и Гражданская война этот мир обрывают резко и жестко. Фонарь над входом в «Эльдорадо» пробивают выстрелы, люди едят овес, на улицах холодно, а фокстроты исчезают вместе с иллюзией прежней жизни. Кажется, что эпоха развлечений похоронена окончательно.
Но ненадолго.
С приходом нэпа здание получает новое имя — клуб «Маяк Коммуны». Формально — совершенно иное пространство, с другой символикой и другой музыкой. Однако фонарь остается. На его осколках все еще читается слово «Эльдорадо». И однажды, когда в «Маяке Коммуны» заиграл фокстрот, город мгновенно узнал знакомый запах — «французской любви и русской водки». Как ни меняй вывески, как ни переписывай смыслы, память повседневности оказалась сильнее.
Горожане продолжали называть это место по-старому — просто «Эльдорадо».
История одного дома становится здесь метафорой всего нэпа: внешне — новая идеология, новые названия, новые лозунги; внутри — удивительная живучесть старых вкусов, привычек и желаний. Именно это и вызывало тревогу у советских публицистов. Мещанство оказалось не пережитком, а формой выживания в меняющемся мире — и потому таким опасным.
👍13🤔3
В 1920-е годы слово «мещанство» звучало почти как диагноз. Его ставили в один ряд с алкоголизмом и проституцией — как опасный «буржуазный пережиток», способный подорвать строительство нового общества. Часто рядом употребляли и другое клеймо — «упадочничество», намекая на декадентские настроения и кризис дореволюционной культуры. Речь шла не просто о вкусах или привычках, а о моральной и политической благонадёжности.
Любопытно, что от «бывших» — дворян, представителей богемы, нэпманов, даже от старых специалистов — никто особенно не требовал избавиться от мещанства. Их изначально считали чуждыми новому строю. Манеры, одежда, бытовые привычки лишь подтверждали их «классовую природу». Совсем иначе смотрели на молодёжь — рабочих, студентов, комсомольцев. Именно они должны были стать «строителями будущего». А потому мещанство, пессимизм и «упадничество» рассматривались как опасная зараза, способная исказить сознание и превратить потенциальных героев социализма во внутренних врагов.
Под подозрение попадали не только танцы или лёгкие развлечения. К мещанским пережиткам относили «неправильную» одежду, увлечение косметикой, стремление выглядеть нарядно. Борьба начиналась с детства. «Пионерская правда» — главное детское издание страны — призывала искоренять не только ругань, курение и азартные игры, но и привычку пудриться. Косметика приравнивалась к моральной слабости.
Стремление одеваться модно тоже вызывало раздражение у сторонников новой аскетической морали. Туфли на каблуке, шляпка, галстук — всё это могло трактоваться как символ буржуазного прошлого. Студенческие партийные активисты могли публично отчитать товарища за дореволюционную форменную фуражку. Одежда превращалась в политическое заявление, а гардероб — в поле идеологического контроля.
Характерно, что в конце 1920-х годов, когда начались кампании против интеллигенции, даже высокопоставленные партийные руководители старались избегать «подозрительных» деталей внешности. Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров, страдавший дальнозоркостью, неохотно надевал пенсне на улице — слишком уж отчётливо этот аксессуар ассоциировался с дореволюционным «интеллигентским» обликом.
В повседневной жизни 1920-х годов развернулась своеобразная культурная чистка. Борьба с мещанством шла не только в газетных статьях и партийных постановлениях, но и в зеркале, в шкафу с одеждой, в пудренице. Внешний вид становился маркером политической лояльности, а мода — ареной борьбы за «правильный» образ советского человека.
Любопытно, что от «бывших» — дворян, представителей богемы, нэпманов, даже от старых специалистов — никто особенно не требовал избавиться от мещанства. Их изначально считали чуждыми новому строю. Манеры, одежда, бытовые привычки лишь подтверждали их «классовую природу». Совсем иначе смотрели на молодёжь — рабочих, студентов, комсомольцев. Именно они должны были стать «строителями будущего». А потому мещанство, пессимизм и «упадничество» рассматривались как опасная зараза, способная исказить сознание и превратить потенциальных героев социализма во внутренних врагов.
Под подозрение попадали не только танцы или лёгкие развлечения. К мещанским пережиткам относили «неправильную» одежду, увлечение косметикой, стремление выглядеть нарядно. Борьба начиналась с детства. «Пионерская правда» — главное детское издание страны — призывала искоренять не только ругань, курение и азартные игры, но и привычку пудриться. Косметика приравнивалась к моральной слабости.
Стремление одеваться модно тоже вызывало раздражение у сторонников новой аскетической морали. Туфли на каблуке, шляпка, галстук — всё это могло трактоваться как символ буржуазного прошлого. Студенческие партийные активисты могли публично отчитать товарища за дореволюционную форменную фуражку. Одежда превращалась в политическое заявление, а гардероб — в поле идеологического контроля.
Характерно, что в конце 1920-х годов, когда начались кампании против интеллигенции, даже высокопоставленные партийные руководители старались избегать «подозрительных» деталей внешности. Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров, страдавший дальнозоркостью, неохотно надевал пенсне на улице — слишком уж отчётливо этот аксессуар ассоциировался с дореволюционным «интеллигентским» обликом.
В повседневной жизни 1920-х годов развернулась своеобразная культурная чистка. Борьба с мещанством шла не только в газетных статьях и партийных постановлениях, но и в зеркале, в шкафу с одеждой, в пудренице. Внешний вид становился маркером политической лояльности, а мода — ареной борьбы за «правильный» образ советского человека.
👍10🤯6
В заводской прессе активно высмеивали заводчанок, которые всю зарплату спускали на средства ухода за собой. Вот, например, газета завода Красный треугольник.
1929 год. № 59(98). 30 сентября. С. 2
#артефактэпохи
1929 год. № 59(98). 30 сентября. С. 2
#артефактэпохи
👍8🤯4
Ленинградские газеты двадцатых настоящая кладезь забавных бытовых зарисовок.
Алкоголь умел превращать в фарс любое событие — даже то, что по всем правилам должно было оставаться торжественным и скорбным. В конце 1920-х годов подобные истории с удовольствием подхватывала советская пресса, особенно когда речь шла о «девиантном досуге» в среде сознательных трудящихся.
Один из таких эпизодов произошёл в типографии газеты «Ленинградская правда» — той самой, что регулярно обличала пьянство и моральное разложение. Там почти одновременно умерли наборщик и работница. Проститься с ними пришло множество коллег, был даже приглашён оркестр. Уже это обещало нечто большее, чем просто похороны.
К воротам типографии подкатили двое дрог. На одних — дубовый гроб, покрытый «церковным покрывалом», на других — сосновый, выкрашенный в красный цвет и кое-как привязанный верёвками. Беда заключалась в том, что одного покойника следовало везти на Смоленское кладбище, другого — на Волковское. Однако то ли магия церковного убранства, то ли куда более прозаические 26 бутылок водки сделали своё дело: основная масса провожающих вместе с оркестром двинулась вовсе не туда, куда нужно было, — за «церковным покрывалом», на Смоленское кладбище. Красные дроги с небольшим числом сопровождающих сиротливо потянулись на Волково.
По дороге процессия стремительно теряла траурный характер. Пьяных среди провожающих было много, и, что особенно возмущало автора заметки, среди них оказались и партийцы. «Весело настроенные» участники похорон всеми силами старались разогнать скорбь: оркестр играл похоронные марши, а некоторые умудрялись приплясывать. В таком виде процессия и добралась до кладбища.
Там, соблюдая внешние приличия, гроб внесли в церковь для отпевания. Но ещё до того, как покойника опустили в могилу, провожающие начали «поминать». Один из них «допоминался» до такой степени, что его самого пришлось увезти обратно на тех же дрогах — стоять он уже не мог.
Когда отпевание закончилось и гроб понесли к могиле, ситуация приобрела совсем уж гротескный характер. Члены партии несли гроб, а следом шёл священник, распевая «Со святыми упокой» и окуривая ладана́м тех самых партийцев. И тут один из наиболее разгорячённых активистов решил воспользоваться моментом и развернуть антирелигиозную пропаганду. Итог оказался предсказуем: «религиозно настроенная» публика освистала его и быстро дала понять, что для агитации сейчас совсем не подходящее время.
Рафаил М. За нового человека. Л., 1928. С. 11.
#изгазеты
Алкоголь умел превращать в фарс любое событие — даже то, что по всем правилам должно было оставаться торжественным и скорбным. В конце 1920-х годов подобные истории с удовольствием подхватывала советская пресса, особенно когда речь шла о «девиантном досуге» в среде сознательных трудящихся.
Один из таких эпизодов произошёл в типографии газеты «Ленинградская правда» — той самой, что регулярно обличала пьянство и моральное разложение. Там почти одновременно умерли наборщик и работница. Проститься с ними пришло множество коллег, был даже приглашён оркестр. Уже это обещало нечто большее, чем просто похороны.
К воротам типографии подкатили двое дрог. На одних — дубовый гроб, покрытый «церковным покрывалом», на других — сосновый, выкрашенный в красный цвет и кое-как привязанный верёвками. Беда заключалась в том, что одного покойника следовало везти на Смоленское кладбище, другого — на Волковское. Однако то ли магия церковного убранства, то ли куда более прозаические 26 бутылок водки сделали своё дело: основная масса провожающих вместе с оркестром двинулась вовсе не туда, куда нужно было, — за «церковным покрывалом», на Смоленское кладбище. Красные дроги с небольшим числом сопровождающих сиротливо потянулись на Волково.
По дороге процессия стремительно теряла траурный характер. Пьяных среди провожающих было много, и, что особенно возмущало автора заметки, среди них оказались и партийцы. «Весело настроенные» участники похорон всеми силами старались разогнать скорбь: оркестр играл похоронные марши, а некоторые умудрялись приплясывать. В таком виде процессия и добралась до кладбища.
Там, соблюдая внешние приличия, гроб внесли в церковь для отпевания. Но ещё до того, как покойника опустили в могилу, провожающие начали «поминать». Один из них «допоминался» до такой степени, что его самого пришлось увезти обратно на тех же дрогах — стоять он уже не мог.
Когда отпевание закончилось и гроб понесли к могиле, ситуация приобрела совсем уж гротескный характер. Члены партии несли гроб, а следом шёл священник, распевая «Со святыми упокой» и окуривая ладана́м тех самых партийцев. И тут один из наиболее разгорячённых активистов решил воспользоваться моментом и развернуть антирелигиозную пропаганду. Итог оказался предсказуем: «религиозно настроенная» публика освистала его и быстро дала понять, что для агитации сейчас совсем не подходящее время.
Рафаил М. За нового человека. Л., 1928. С. 11.
#изгазеты
👍16🤯2
Я много пишу в канале про проблему пьянства в 20-е. Вот этот плакат пробует зайти через детей
#артефактэпохи
#артефактэпохи
👍15
Дипломатка
С 1922 года Александра Коллонтай переходит на дипломатическую службу — сферу, в которой ей суждено было войти в историю. Назначение женщины послом в начале ХХ века выглядело почти немыслимым: до неё подобный прецедент существовал лишь в далёком XVII столетии, когда шведка Катарина Стопиа получила дипломатический пост. В случае Коллонтай это решение не было символическим жестом. За ним стояли её прочные связи с европейским социалистическим движением — от умеренных реформаторов до радикальных революционеров — и опыт работы секретарём Международного женского секретариата Коминтерна в 1921–1922 годах.
В 1922–1926 и затем в 1927–1930 годах Коллонтай занимала пост советского полпреда и торгпреда в Норвегии. Именно здесь она сыграла заметную роль в политическом признании СССР, добиваясь диалога с норвежскими элитами и выстраивая устойчивые дипломатические и торговые связи. Короткий, но показательный эпизод её карьеры связан с Мексикой (1926–1927), где Коллонтай удалось улучшить отношения между двумя государствами, находившимися на разных континентах, но в схожем поиске альтернативных путей развития. Вернувшись в 1927 году в Норвегию, она одновременно выполняла задания советского торгового представительства в Швеции, постепенно превращаясь в одного из ключевых специалистов СССР по Скандинавии.
С 1930 по 1945 год Коллонтай занимает пост полномочного представителя и посланника СССР в Швеции, параллельно участвуя в работе советской делегации в Лиге Наций. Одной из её важнейших задач становится сдерживание влияния нацистской Германии в Скандинавском регионе. Эта миссия приобретает особую остроту во время советско-финской «зимней» войны. Когда Швеция — при поддержке Великобритании — направила в Финляндию два батальона добровольцев и оказалась на грани прямого вступления в войну против СССР, Коллонтай сумела добиться смягчения шведской позиции и превратить Стокгольм в посредника на переговорах между Москвой и Хельсинки.
Кульминацией её дипломатической карьеры стал 1944 год. Уже в ранге чрезвычайного и полномочного посла Коллонтай вновь выступила посредником — на этот раз в переговорах о выходе Финляндии из войны. В этот момент её личный авторитет, опыт и умение действовать тонко и негромко оказались важнее формальных инструкций. Карьера Коллонтай в дипломатии показала, что она была не просто «первой женщиной-послом», а одним из самых эффективных и влиятельных советских дипломатов своего времени.
#людинэпа
С 1922 года Александра Коллонтай переходит на дипломатическую службу — сферу, в которой ей суждено было войти в историю. Назначение женщины послом в начале ХХ века выглядело почти немыслимым: до неё подобный прецедент существовал лишь в далёком XVII столетии, когда шведка Катарина Стопиа получила дипломатический пост. В случае Коллонтай это решение не было символическим жестом. За ним стояли её прочные связи с европейским социалистическим движением — от умеренных реформаторов до радикальных революционеров — и опыт работы секретарём Международного женского секретариата Коминтерна в 1921–1922 годах.
В 1922–1926 и затем в 1927–1930 годах Коллонтай занимала пост советского полпреда и торгпреда в Норвегии. Именно здесь она сыграла заметную роль в политическом признании СССР, добиваясь диалога с норвежскими элитами и выстраивая устойчивые дипломатические и торговые связи. Короткий, но показательный эпизод её карьеры связан с Мексикой (1926–1927), где Коллонтай удалось улучшить отношения между двумя государствами, находившимися на разных континентах, но в схожем поиске альтернативных путей развития. Вернувшись в 1927 году в Норвегию, она одновременно выполняла задания советского торгового представительства в Швеции, постепенно превращаясь в одного из ключевых специалистов СССР по Скандинавии.
С 1930 по 1945 год Коллонтай занимает пост полномочного представителя и посланника СССР в Швеции, параллельно участвуя в работе советской делегации в Лиге Наций. Одной из её важнейших задач становится сдерживание влияния нацистской Германии в Скандинавском регионе. Эта миссия приобретает особую остроту во время советско-финской «зимней» войны. Когда Швеция — при поддержке Великобритании — направила в Финляндию два батальона добровольцев и оказалась на грани прямого вступления в войну против СССР, Коллонтай сумела добиться смягчения шведской позиции и превратить Стокгольм в посредника на переговорах между Москвой и Хельсинки.
Кульминацией её дипломатической карьеры стал 1944 год. Уже в ранге чрезвычайного и полномочного посла Коллонтай вновь выступила посредником — на этот раз в переговорах о выходе Финляндии из войны. В этот момент её личный авторитет, опыт и умение действовать тонко и негромко оказались важнее формальных инструкций. Карьера Коллонтай в дипломатии показала, что она была не просто «первой женщиной-послом», а одним из самых эффективных и влиятельных советских дипломатов своего времени.
#людинэпа
👍14🤔3🥰1
Письмо разгневанной работницы в редакцию «Ленинградской правды» в 1928 года, посвященное вредительству «Женского журнала»
Взято из:Городецкая С. Ненужный журнал // Ленинградская правда. 1928.
16 мая. № 112. С. 5.
#изгазеты
Как-то случайно попали мне в руки несколько номеров „Женского Журнала“. Невольно мне вспомнился этот же журнал дореволюционного времени. Мало он изменился.
Отдавая, по необходимости, маленькую дань вопросам текущей политики на первой странице, он дальше почти до конца повествует о модах, косметике и т. п.
Кому нужен такой журнал? На кого он рассчитан? Ведь вопросам красивой и удобной одежды, устройства уюта в жилище отводится немало места и в нашем журнале „Работница и Крестьянка“. Но наш журнал, давая советы по домоводству, кройке и шитью, вносит культурные навыки в рабочую и крестьянскую семью. „Женский Журнал“ же делает красивое платье и т. п. целью и этим, по-моему, развращает.
Мне думается, немалую роль он играет в погоне молодых работниц за модой. Мне приходилось не раз видеть его в руках молодых работниц, на которых он, несомненно, оказывает свое вредное влияние
Взято из:Городецкая С. Ненужный журнал // Ленинградская правда. 1928.
16 мая. № 112. С. 5.
#изгазеты
😢10🤯4🥰1
Фаланстеры
История жилищных экспериментов в нашей стране в прошлом веке — это попытка соединить утопические идеалы с реальностью. Одной из самых ярких идей в этой области были «фаланстеры», предложенные французскими социалистами-утопистами. Эти здания задумывались как своего рода города-дома, где люди могли бы избавиться от частных мелочей, сдерживающих развитие «нового человека».
Фаланстеры представляли собой многоквартирные дома на 3–5 этажей с общими пространствами для отдыха, обучения и воспитания детей, но с индивидуальными апартаментами для каждого члена коллектива. Такая структура стремилась найти баланс между личным и коллективным, позволяя людям сохранять свою индивидуальность в рамках общего.
В России идея коллективных домов столкнулась с иной реальностью. До революции 1917 года ближайшим аналогом фаланстеров были рабочие казармы. Жизнь в таких казармах практически лишала людей приватности, сводя всё к коллективному существованию. После революции большевики, стремясь заручиться поддержкой пролетариата, решили, что переселение рабочих из казарм в новые фаланстеры могло бы спровоцировать недовольство. Вместо этого начался процесс, известный как «уплотнение» — переселение обездоленных слоёв населения в квартиры бывшей буржуазии.
Именно в этот период, в 1919 году, в Советской России впервые ввели понятие жилищно-санитарной нормы. Она основывалась на расчёте минимального объёма воздуха, необходимого для одного человека, и предполагала не менее 8 квадратных метров жилой площади на человека. На практике эта норма использовалась для заселения «лишней» площади новыми жильцами.
История жилищных экспериментов в нашей стране в прошлом веке — это попытка соединить утопические идеалы с реальностью. Одной из самых ярких идей в этой области были «фаланстеры», предложенные французскими социалистами-утопистами. Эти здания задумывались как своего рода города-дома, где люди могли бы избавиться от частных мелочей, сдерживающих развитие «нового человека».
Фаланстеры представляли собой многоквартирные дома на 3–5 этажей с общими пространствами для отдыха, обучения и воспитания детей, но с индивидуальными апартаментами для каждого члена коллектива. Такая структура стремилась найти баланс между личным и коллективным, позволяя людям сохранять свою индивидуальность в рамках общего.
В России идея коллективных домов столкнулась с иной реальностью. До революции 1917 года ближайшим аналогом фаланстеров были рабочие казармы. Жизнь в таких казармах практически лишала людей приватности, сводя всё к коллективному существованию. После революции большевики, стремясь заручиться поддержкой пролетариата, решили, что переселение рабочих из казарм в новые фаланстеры могло бы спровоцировать недовольство. Вместо этого начался процесс, известный как «уплотнение» — переселение обездоленных слоёв населения в квартиры бывшей буржуазии.
Именно в этот период, в 1919 году, в Советской России впервые ввели понятие жилищно-санитарной нормы. Она основывалась на расчёте минимального объёма воздуха, необходимого для одного человека, и предполагала не менее 8 квадратных метров жилой площади на человека. На практике эта норма использовалась для заселения «лишней» площади новыми жильцами.
👍10
Человеческие особи всегда хотели одеваться красиво, чтобы привлекать других людей. Революционные ветра не смогли это изменить. В 20-е годы любое украшательство в одежде стыдили, высмеивали и клеймили мещанством, но это не останавливало молодых девушек-работниц стараться одеваться.
Доктор А.Г. Каган, занимавшийся исследованием быта молодежи, в книге «Молодежь после гудка» привел пример беседы с молодыми работницами, посвященной, в частности, нерациональному использованию получки – «много денег уходит у них на дорогие платья, шелковые чулки и т. д.». На вопрос «почему вы так поступаете?» девушки ответили: «Да очень просто. Если, скажем, я пойду на вечер в простеньком платье, шерстяном, будьте уверены – ко мне никто не подойдет, и весь вечер я просижу одна»
Каган А.Г. Молодежь после гудка. М.; Л., 1930. С. 183
Доктор А.Г. Каган, занимавшийся исследованием быта молодежи, в книге «Молодежь после гудка» привел пример беседы с молодыми работницами, посвященной, в частности, нерациональному использованию получки – «много денег уходит у них на дорогие платья, шелковые чулки и т. д.». На вопрос «почему вы так поступаете?» девушки ответили: «Да очень просто. Если, скажем, я пойду на вечер в простеньком платье, шерстяном, будьте уверены – ко мне никто не подойдет, и весь вечер я просижу одна»
Каган А.Г. Молодежь после гудка. М.; Л., 1930. С. 183
👍12
Плакат «Молодёжь Востока! Становитесь под красное знамя организации молодых коммунистов», 1921 год
#артефактэпохи
#артефактэпохи
👍13
Каблуки - мещанский пережиток
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
В 1920–1930-е годы советская власть настойчиво формировала новый телесный идеал. Гражданам внушали ценность здорового образа жизни, гигиены, физической культуры и спорта. Строитель коммунизма должен был быть выносливым, подтянутым, закалённым — готовым и к трудовым подвигам, и к защите страны. Забота о теле становилась частью большой большевистской «культурной революции»: преобразование общества начиналось не только с экономики и идеологии, но и с привычек, внешности, повседневности.
Физкультура превращалась в государственный проект. Массовые зарядки, спортивные парады, нормы ГТО — всё это должно было воспитать нового человека. Болезненность, слабость, «разнеженность» объявлялись пережитками старого мира. Тело рассматривалось как инструмент социалистического строительства.
В этом контексте мода оказывалась под пристальным вниманием. Считалось очевидным: следование капризным тенденциям может вредить здоровью. Если к середине 1920-х годов критика корсетов — символа дореволюционной женственности — уже утратила актуальность, то новые предметы гардероба становились объектом осуждения. Особое раздражение вызывали высокие каблуки. Они воспринимались не как элемент элегантности, а как угроза правильной осанке, походке и общему физическому развитию женщины.
Показательно, что в журнале «Работница и крестьянка» за 1925 год рядом с фотографией крепких, пышущих здоровьем девушек в спортивной форме, помимо рассуждений о пользе физкультуры, звучали и вполне конкретные рекомендации относительно одежды. Спортивный костюм, удобная обувь, простота и функциональность противопоставлялись излишней нарядности и «буржуазным» излишествам. Красота нового типа понималась как естественность, сила и здоровье, а не как утончённость или изысканность.
Таким образом, борьба за физическое здоровье переплеталась с борьбой за идеологическую чистоту. Каблуки, тесные платья, декоративные элементы становились не просто вопросом вкуса — они рассматривались через призму пользы для организма и соответствия образу советского человека. Внешний вид должен был подтверждать внутреннюю дисциплину и готовность служить обществу.
👍16
В начале 1923 года комсомольцами трикотажной фабрики «Красное знамя» был организован первый в Петрограде пионерский отряд. Дата 19 февраля 1923 года, когда состоялся первый сбор пионеров из детей рабочих, была признана официальным днём рождения пионерской организации Петрограда.
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
Свои сборы пионеры проводили в клубе фабрики, который находился на Большой Гребецкой улице. В честь этого 10 июня 1932 года Большую Гребецкую улицу по просьбе пионерской организации Петрограда переименовали в Пионерскую. Этому же событию посвящён и памятный знак, расположенный около силовой станции фабрики (Пионерская ул., 57а). В самом начале улицы на углу с Большой Пушкарской, перед домом № 2 стоит бетонный памятник-стела с надписью «в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. 1972».
на фото: Звено Пионерского отряда имени Спартака, организованное при фабрике «Красное знамя» на спортзанятиях, 1923 год
👍14
Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский на XIII Всероссийском съезде Советов беседует в своей приёмной с посетителями. Москва, 1927 год.
#героиэпохи
#героиэпохи
👍7