BROOO

Хан Джисон провёл остаток вечера, сидя перед зеркалом, словно собирался допросить самого себя. На губах – алые следы водостойкой помады, которые ни чертов спирт, ни мицеллярка, ни его собственный гнев не могли стереть. Каждый раз, когда он смотрел на своё отражение, к горлу поднималось новое пламя стыда и ярости.

– Прекрасно, – прошипел он, растирая губы салфеткой до болезненного покраснения. – Абсолютно прекрасно. Хан Джисон, академическая угроза и фурия грамматики, выходит в школу как… как… – Он запнулся, не найдя адекватного оскорбления. – Как этот идиот Ли.

Он схватил тональный крем, который купил вчера. Пробовал закрасить. Пробовал припудрить. Итог – выглядел так, будто он приложился лицом к муке.

Тем временем, в двух кварталах от него, Минхо стоял под душем. Тёплая вода стекала по его коже, но следы поцелуев – красные, чувственные, вызывающие – никуда не исчезали.

– Водостойкая, значит… – протянул он, трогая шею. И засмеялся.

Он потёр ухо, где красовался отчётливый, наглый след, и вздохнул:

– Ну ты и псих, Хан. Абсолютный псих.

Он пробовал скраб и масло. Его попытки выглядели так, словно он пытался стереть собственную кожу до мышц. Помада держалась как клятый грех.

Минхо лишь покачал головой. И посмотрел в зеркало так, словно уже предвкушал завтрашний хаос.

**

Утро наступило слишком быстро.

Когда Хан вошёл в школу – губы всё так же ярко светились алым. Ученики замолкли. Кто-то уронил линейку. Кто-то приоткрыл рот:

– Эм… мистер Хан?..

Но Хан шёл, будто марширует на собственные похороны: выпрямленный, холодный, выражение лица – «спросишь, и я тебя уничтожу».

И тут, из-за угла, вышел Минхо.

Улыбка у него была такая самодовольная, что её можно было продавать как оскорбление. А по его шее, скуле и даже вороту рубашки тянулись отпечатки помады.

Вся школа гудело об этом.

Слух разлетелся быстрее, чем спешащие ученики в столвку.

Им понадобилось ровно три минуты, чтобы директор вызвал их к себе. И ровно две секунды, чтобы понять: он в состоянии культурного шока.

– Господа, – директор снял очки, как будто молился внутреннему богу администрации. – Объясните. Это. Прямо. Сейчас.

Хан сел, как отругавший щенок. Минхо – как будто пришёл на комедийный стендап.

– Это… – начал Хан, но голос дрогнул. – Это недоразумение.

– Да, – весело подхватил Минхо. – Он напал на меня водостойкой помадой. Видимо был голодным…

Мной… – хотел добавить Ли, но сдержался.

Хан повернулся к нему с таким выражением, будто готов был перечеркнуть его существование красной ручкой.

Директор массировал переносицу. Сожаление. Отчаяние. Усталость. Всё в одном лице.

Через десять минут лекции о профессионализме, границах и «вы что, двенадцатилетние?», их отпустили.

Хан вышел угнетённым, словно провалил экзамен собственной жизни. Минхо – вполне довольный, как будто его только что похвалили за отличные оценки.

И тут на них наткнулась она. Та самая учительница. Владелица печально известной помады.

– Господа, – начала она, глядя на их лица. И, кажется, боролась с желанием рассмеяться. – Я рада, что моя любимая помада приносит… хм… радость ученикам. Но она не предназначена для… вашего… формата взаимодействия.

Хан чуть не провалился под землю, а Минхо едва не захохотал.

– Но… – она приподняла указательный палец. – Вы могли просто оттереть её этим.

Она достала маленький флакончик. Средство для снятия водостойкого грима.

И протянула.

У обеих челюсти отпали синхронно.

– Вы… – Хан прохрипел. – Это всё это время?

– Конечно, – учительница улыбнулась. – Оно работает за пять секунд.

Минхо прикрыл глаза ладонью.

– Господи… я идиот.

– Мы идиоты, – пробормотал Хан.

Учительница ушла, посмеиваясь себе под нос.

Хан и Минхо вышли из школы в конце дня одновременно – впервые без споров и попытки морально уничтожить друг друга.

Им было неловко. Так, что их лица стали like tomato.

Но потом их глаза встретились. И весь напряжённый абсурд последних суток накрыл их как волна.

Они оба расхохотались и сложились по полам.

– Пошли ко мне? – предложил Минхо, когда оба, отдышавшись, наконец заговорили. – Попьем чай, поможешь с домашкой...

Можешь поорать на мои тетрадки.

Хан усмехнулся краешком губ.

– Это звучит… терпимо. Я согласен, мистер Ли.

Минхо перехватило дух, так как Хан наконец удосужился назвать его… нормально?

– Вау… Не узнаю нашего прежнего зануду, – дерзко ухмыльнувшись, протянул он. – Так теперь и я вас могу звать, вроде… «дорогой»?

Хан ошарашенно посмотрел и дал подзатыльник (эх, не сосчитать, сколько детей пострадало от этого удара). На что мистер Ли только посмеялся и ухватил за руку.

Наверное, я и правда часто говорю спасибо и пишу огромные письма о том, как вы мне дороги. Но это не просто слова вежливости. Это реально важно для меня.

Многое из того, что я делаю и что со мной происходит, стало возможным благодаря вам. Я никогда не любила делать что-то из-под палки. Для меня во всём должен быть смысл. И вы – часть этого смысла. Вы та самая причина, по которой я хочу стараться, расти, придумывать что-то новое и двигаться вперёд, даже когда трудно.

Иногда, когда совсем плохо, я просто читаю ваши комментарии и улыбаюсь. Ваши реакции, эмоции, ваши истории в ответ на мои… Я каждый раз удивляюсь, как сильно написанное может влиять на людей. Кто-то улыбнулся, кто-то испытал эмоции, кто-то вдохновился и начал делать что-то своё – рисовать, писать. Это круто. Иногда я сама не могу поверить, что это всё благодаря мне.

Кто-то скажет, что 10 тысяч – это не так уж и много. Но для меня это не просто число. Это живые люди, ваши глаза, ваше время, ваша вера. Может, это прозвучит чересчур, но то, что вы делаете для меня, значит гораздо больше, чем вы думаете.

Спасибо, что вы со мной. За каждый лайк, за каждый комментарий, каждое слово. Спасибо, что даёте мне силы, и что делаете всё это таким настоящим.

Вы – самое лучшее в моей работе. И я вас правда люблю

#зарисовка #минсоны

«В твоем голосе столько вибраций…» 1/1

Арт взят у liza ss

Они вышли из студии почти в полночь – уставшие, но довольные и слегка опьяненные работой, а затем и парой коктейлей в ближайшем баре. Было прохладно, и от этого алкоголь приятно согревал. Минхо смеялся, а Хан шёл широкими шагами, словно пытаясь догнать старшего. Маленький рост давал о себе знать.

Дома они почти одновременно вздохнули. Минхо рухнул на диван, запрокинув голову, а Хан уселся на полу, прислонившись к ножке стола. Он что-то бормотал, копаясь в телефоне, про то, что эта версия звучит лучше. Минхо махнул рукой: Включай.

Комнату наполнила музыка. Тихая, недоработанная, но чем-то по своему цепляла. Минхо закрыл глаза, расслабился и просто слушал.

И вдруг услышал тихое шмыганье носом. Потом еще одно.

Минхо открыл один глаз и посмотрел на спину Хана. Она слегка дрожала.

– Ты что, плачешь? – спросил он, сам удивившись своему вопросу.

Хан обернулся. Глаза блестели, нос покраснел, как у котенка после дождя.

– Кажется… – он медленно моргнул, – Я пьян… Я плачу.

Он сказал это так искренне, словно выдавал гостайну. Минхо усмехнулся, наклонился и потрепал его по плечу.

– И чего ты плачешь?

Хан отвернулся и снова уставился в темноту. Музыка играла дальше. Через несколько секунд он сказал:

– В твоём голосе так много вибраций…

Минхо в недоумении моргнул. Ему это показалось чересчур странным комплиментом.

– Чего…? – переспросил он неуверенно.

– Вибраций, – повторил Хан, шмыгнув носом. – Он такой тёплый. И сильный. И нежный. И когда ты берёшь ноты, у меня будто что-то внутри… – он задумался, – дрожит.

Минхо не знал, что сказать. Просто смотрел на его согнутую спину и чувствовал, как по телу разливается странная нежность.

Прошло минут пять.

Хан снова повторил:

– В твоём голосе столько вибраций…

Минхо вздохнул и покачал головой, но уже улыбался. Он сполз с дивана на пол и сел рядом, прислонившись к Хану. Тот чуть наклонился к нему, словно неосознанно.

Музыка закончилась и началась снова. И снова.

А Хан всё говорил и не замечал времени. Слова лились, смешиваясь с его тихими всхлипами, с мягким сопением и сонной интонацией.

– Ты мне очень нравишься... твой голос такой... такой... – он запнулся. – Ну, ты понял.

Минхо обнял его за плечи. Ему оставалось только слушать. Что-то трогательное было в том, как Хан твердит одно и то же. С каждым разом он вкладывал чуть больше смелости, чем позволял себе обычно.

За окном светлело. Мирно наступало утро. А Хан всё говорил, будто завороженно:

– Вибраций… столько вибраций…

Минхо посмотрел на него и тихо рассмеялся. Потом, не думая, уткнулся носом в его волосы, чтобы почувствовать, что этот странный, ранимый, плачущий Хан рядом.

**

Утром Хан проснулся с тяжёлой головой. Сел, потёр лицо и увидел, что у него красные глаза. Потом заметил Минхо, который стоял у плиты и готовил завтрак.

– Ты жив? – спросил тот с улыбкой.

– Вроде… – Хан замялся, – да?

Минхо повернулся и приподнял бровь.

– Ты хоть помнишь, что говорил ночью?

– Что?.. – Хан напрягся. – Я что-то не то сказал?

– Ну… – Минхо переставил сковороду, – ты два часа рассказывал о вибрациях моего голоса.

Тишина.

Хан покраснел от ушей до шеи.

– Два часа…? – выдохнул он. – Я думал… один раз…

Минхо рассмеялся.

– Я насчитал тридцать семь.

Хан закрыл лицо руками и упал на подушку.

– Я больше не пью…

Минхо подошёл, сел рядом и толкнул его плечом.

– Да ладно тебе. Было забавно.

– Нет, нет, нет… – простонал Хан. – Я просто…

Минхо наклонился ближе.

– Мне понравилось, – тихо сказал он.

И Хан снова покраснел.

– Да ну тебя…

#зарисовка #минсоны

«За счет заведения» 1/1

Арт взят у cherish

В тот день город пах мокрым асфальтом, холодом и чем-то сладким – корицей, кажется. Снег ещё не лёг как следует, только грязными островками жался к бордюрам, а небо было низким и серым, будто вот-вот упадёт кому-нибудь на плечи.

Хан Джисон бежал.

Лёгкие жгло, в кармане неприятно тянуло тяжестью украденного браслета, а в голове стучала одна мысль – какого чёрта я вообще полез в ювелирный?! До этого всё было… проще. Буханка хлеба, когда желудок сводило от голода. Тёплый шарф с рынка. Куртка, оставленная без присмотра. Мелочи. Это не было поводом гордиться, но что ему остается делать?

Правда… сегодня что-то щёлкнуло. Сегодня ему показалось, что если рискнуть, то жизнь может хотя бы на минуту стать легче.

Она не стала (а вы что думали?).

Дверь ближайшего магазина распахнулась почти под его весом. Колокольчик над входом жалобно звякнул, и Джисон ввалился внутрь, спотыкаясь о собственные ноги.

Булочная.

Тепло ударило в лицо сразу – густое, мягкое, пахнущее дрожжами, ванилью и свежей выпечкой. Запах был настолько домашним, что на секунду у Джисона перехватило дыхание сильнее, чем от бега. Он выглядел ужасно – растрёпанные волосы, покрасневшие щёки, взгляд загнанного кота, которого вот-вот отругают.

– Спрячь меня! – выпалил он, почти не думая, обращаясь к человеку за кассой.

За кассой стоял Ли Минхо.

На нём была пушистая кофта с нелепым, но ужасно милым оленем – у того был красный нос и кривоватая улыбка. Сверху – чёрный фартук, испачканный мукой. Руки у Минхо были сильные, уверенные, такие бывают у людей, которые знают, как держать тесто и ответственность. Эта пекарня досталась ему от отца, и он любил её тихо, упрямо.

Минхо моргнул.

Один раз. Второй.

– Что? – выдохнул он.

Джисон шагнул ближе, дрожа всем телом, и ухватился за край прилавка, будто тот был единственным, что держало его в этом мире.

– Пожалуйста. Просто… секунду. Я всё объясню потом.

Колокольчик звякнул снова.

Минхо даже не думал – тело сработало раньше головы. Он резко обошёл прилавок, схватил Джисона за рукав и буквально втолкнул его к себе, пригибая.

– Сиди. Не дыши, – прошипел он, задвигая ящик с мешками муки чуть вперёд.

В тот же момент в булочную ворвался мужчина – запыхавшийся, злой, в дорогом пальто.

– Вы! – он ткнул пальцем в сторону кассы. – Тут парень пробегал? Украл браслет, чёртов вор. Маленький, лохматый, глаза как у бешеного.

Минхо выпрямился. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал – если скажет правду, всё закончится здесь и сейчас. Он посмотрел вниз.

Джисон смотрел на него снизу вверх. Взгляд был отчаянный, чистый, почти детский. Он словно говорил: «помоги».

Минхо вздохнул.

– Не видел, – сказал он ровно. – У нас тут только хлеб и кофе. Вам, кстати, не нужно? С корицей сегодня особенно удачные.

Мужчина выругался, оглядел помещение ещё раз и, хлопнув дверью, ушёл.

Минхо наклонился и скептически посмотрел на Джисона.

– Вылазь, герой, – сказал он. – Пока я не передумал.

Джисон выбрался, неловко поправляя куртку.

– Спасибо. Я… я правда… – он замялся. – Я уйду. Простите.

– Стоять, – Минхо упёр руки в бока. – Ты хоть понимаешь, что сделал?

Он читал ему лекцию долго. Про глупость. Про риск. Про то, что мир и так жесток, не обязательно делать его хуже. Джисон стоял, опустив голову, и впервые за долгое время почувствовал стыд.

В конце Минхо замолчал, тяжело выдохнул и протянул ему булочку.

– За счёт заведения, – сказал он. – И больше так не делай.

И Хан не делал.

**

С тех пор они начали видеться.

Сначала раз в неделю. Потом три. Потом Джисон ловил себя на том, что заходит почти каждый день – иногда просто чтобы постоять, помочь убрать столы, послушать, как Минхо бурчит на подгоревшие края.

Он запоминал детали. Олень на кофте появлялся только зимой. Минхо всегда считал до трёх, прежде чем поставить противень в печь. А колокольчик над дверью звенел особенно громко, если заходил кто-то важный.

Однажды Минхо просто сказал:

– Хочешь работать здесь?

Джисон улыбнулся так, будто мир наконец-то решил быть добрым.

К праздникам они пекли булочки в виде пузатых котиков, присыпали корицей и сахарной пудрой.

Джисон рисовал им мордочки, а Минхо ворчал, но ни одну не переделал.

Их раскупили в тот же день.

А колокольчик звенел без умолку

Немного новогоднего вам вайба в ленту

Bruh, оказывается, есть какой-то фанфик «Посыпать пудрой», и теперь это называют пародией. Круто. Мое лицо, когда у меня эта идея была записана в дневнике фиг знает сколько времени назад:

Чебзики, даю вам право выбора. Что хотите сейчас больше всего почитать: зарисовку, связанную с природой и эльфами, или что-то более динамичное и страстное?