МАШИНА РАСОВОЙ СЕГРЕГАЦИИ ИЛИ КАК ЗОНИРОВАНИЕ СОЗДАЛО ФЕНОМЕН АМЕРИКАНСКОГО ПРИГОРОДА

Когда я писал обзорную статью про американский опыт правового зонирования, одной из первых закономерностей, сразу бросившихся в глаза, был резкий рост публикаций по теме в начале 1970-х. До этого момента – отдельные заметки в прессе про успешное принятие Правил во все новых городах США и почти полное отсутствие научного дискурса. Начиная примерно с 1975-1976 годов – всплеск алармистских заголовков в прессе и вал цитируемых публикаций в рецензируемых журналах.

Как же так получилось? Причин у такого взрывного интереса несколько, но сегодня поговорим о наиболее явной, лежащей на поверхности.

По результатам судебного дела в Юклиде доминирующей парадигмой зонирования стало разделение конфликтных функций. Помимо идеологических постулатов, продвигаемых Мамфордом, у этого было экономическое объяснение. Еще за долго до появления зонирования, Артур Пигу формализовал свою теорию общественного благосостояния. Основной справедливой экономики Пигу полагал четное распределение внешних эффектов (externalities): если кто-то оказывает негативное влияние на других, то он должен поделиться с ними частью своих выгод. Отсюда возникла идея названного так позднее «налога Пигу», который при обложении им фирмы компенсирует обществу убытки, причиненные ему действиями этой фирмы. Логика разделения видов землепользования как раз отвечает пигувианской концепции справедливости. Территориальная сепарация участков промышленности от жилых массивов снижает стоимость земли первых и повышает ее же для вторых; тем самым, происходит фактическая компенсация жителям издержек от соседства с промышленностью через перераспределение в их пользу условной цености земли.

В теории все звучит складно – «плохие капиталисты» наказаны, «простой люд» защищен. Проблемы, однако, начинаются в моменте, когда мы перестаем мыслить жителей как монолитную общность.

Представим, что на дворе 1955-ый. Есть два человека – Джон и Билл. Джон – белый мужчина средних лет, работает менеджером среднего звена в банке. Он женат, у него двое детей и собака. Жена Джона – домохозяйка, но для Джона это не проблема – его зарплаты в 500$ в месяц хватает, чтобы нормально обеспечивать всю семью и даже приобрести автомобиль. Билл – молодой чернокожий мужчина, работает на заводе за 200$ в месяц. Жена Билла подрабатывает на кухне закусочной за минимальную зарплату в 50$ в месяц. Совокупного дохода супругов в целом хватает на содержание своих трех детей, но лишних денег у них почти не остается. В том числе на автомобиль.

Теперь представим, что есть два дома в американском пригороде, стоимость каждого – 5000$. Джон в расслабленном режиме может накопить на него за 3 года; семье Билла придется ужаться, но в целом, покопив лет 10 шансы купить жилье имеются. Но есть проблема: семья Джона не хочет жить в соседнем доме с семьей Билла – в американской культуре все еще сильны расовые стереотипы, и белые сильно сторонятся чернокожих. Так как Джон покупает дом раньше Билла, он первым становится местным резидентом и получает право участвовать в публичных слушаниях по зонированию. На этих слушаниях Джон вместе с такими же как он голосует за уменьшение площади жилых зон, запрет на размещение в городской черте промышленности и ограничение строительства коммерческих объектов (по критерию неудобства). Уменьшение объемов застройки приводит к росту цены на уже построенные дома; вынос же промышленности и ограничение коммерции приводит к резкому сокращению количества рабочих мест. Мало того, что дом, который хотел купить Билл, стоит уже 10000$, так и работу рядом с домом он уже не найдет – основная часть рабочих мест теперь находится в часе езды от жилого района. Для Джона с его автомобилем это небольшая проблема, а для Билла – большая.

Примерно так регулирование, абсолютно правовое и на первый взгляд справедливое, порождает в определенный момент феномен американской субурбии. А что такого произошло в 1970-х обсудим в следующий раз. Я же пока отбываю в экспедицию в Дагестан; ждите вестей с полей

#интерес_к_опыту #США

ГОРОД, В КОТОРОМ ЖИВУТ ПРАВИЛЬНО. ИНОГДА ЕЩЕ И ПО ЗАКОНУ

Для меня Дербент - этакий маленький русский Иерусалим. Многоликий сплав тысячелетий взаимодействия разных культур: больших - азербайджанской, армянской, русской, еврейской - и малых лакской, табасаранский, даргинской, лезгинской, агульский и многих других. Всех не упомнишь, если не прожил тут пару лет. Многоликая гармония жизни старого города вкупе с накопленным культурным пластом порождает поразительных людей и привлекает амбициозных и талантливых со всей Республики и даже с разных концов остальной России. В результате рождается уникальная правовая культура, специфика которой преображает застроенную среду своим неповторимым образом.

Мы обычно привыкли думать, что можно либо жить четко по закону, либо его нарушать. Мы мыслим чиновника, служащего как должностное лицо, который либо работает по закрепленным нормативно правилам, либо нарушает их. В первом случае мы считаем, что он поступает правильно; во втором - что он ведет себя халатно либо занимается коррупцией (часто вещи взаимосвязанные). Смотря через подобный привычный фрейм на Дербент, я лично ожидал увидеть одну из двух ситуаций. Либо федеральное внимание - разработанный в 2019 году мастер-план, новые зоны охраны наследия, и множество проектов благоустройства - вымыло традиционные управленческие практики. Либо все планы глобальных преобразований остались на бумаге, будучи заблокированы ретроградной традицией.

Реальность оказалась совсем другой. Правовой плюрализм приобрел неожиданный для внешнего наблюдателя синергетический эффект, в рамках которого разные модусы права дополнили друг друга, а не вступили в конфликт. Когда один наш респондент рассказывает, как уговаривает предпринимателей убрать вызывающие вывески, потому что так нельзя по закону, а в случае получения дерзкого отказа "переводит на личное" и разбирается "уже по-другому", он не видит противоречия в своих словах. Право традиционное и даже "право сильного" - естественное продолжение права, закрепленного законом:

Невозможно к человеку прийти и дать протокол. <...> Нужно, чтобы человек приходил, у которого авторитет есть. Очень важно, чтобы в нем видели человека, который правильное говорит.

Коррупции в нашем понимании тоже нет - у людей и бизнеса не берут, это "стыдно", это "потом уважать никто тебя не будет". Но находиться на службе и иметь бизнесы самому - нормально. Это нужно, чтобы "не воровали", это ведь "честные деньги". Это не коррупция.

Когда человек обеспечен всем необходимым, когда у него есть авторитет и он способен "перевести на личное", то тогда соблюдается закон. Удивительно, но многие положения мастер-плана правда реализуются, и не только деньгами известного сенатора. Удивительно, но благоустройство дворов и улиц реально происходит. Удивительно, но многие проявления неформальности (пристройки, надстройки и прочее) правда периодически ликвидируются (насколько системно - разговор отдельный). Удивительно, но даже регламенты охраны наследия частично, но соблюдаются, хоть жители старого города всё ещё нет нет, да вытаскивают камни из стен цитадели Нарын-Кала. Но мысль, что на все нужна "зеленка" (правоустанавливающий документ, разрешение) уже посажена в головы простых людей. Есть коллективное понимание, что "жить нужно по закону". Как его нормы вменяются - другой вопрос. Но вменяются. По большей части.

Есть риск, что понимание внешнего человека, даже обогащенное на месте, все равно фреймировано суждениями тех экспертов, с которыми он общался на месте. Так что оставляю вероятность, что все не так радужно, как я описал. Но какой-то процесс налаживания диалога между разными модусами права явно идет. И это радует

#Дербент #стремление_к_знанию