Al Jazeera должна прекратить показ этого документального фильма и извиниться перед народом Малайзии

6 июля 2020 года — самый разгар пандемии. В этот день министр обороны Малайзии Исмаил Сабри потребовал от катарского телеканала Al Jazeera извинений перед всей страной.

За три дня до этого издание опубликовало 25-минутный документальный фильм о том, в каком положении оказались мигранты, застигнутые в Малайзии карантином. Редакция сообщала о массовых задержаниях приезжих, дискриминации и нарушениях санитарных условий при содержании задержанных. В редакции утверждали:

Телеканал Al Jazeera неоднократно пытался получить комментарий от представителей правительства, запрашивая интервью у ряда высокопоставленных министров и других чиновников. Повторные запросы на интервью были отклонены. Мы также пытались попасть на пресс-конференции министра обороны, но нам сообщили, что присутствовать могут только представители государственных СМИ…

Эти оговорки не убедили малайские власти. По мнению Исмаила Сабри, "Al Jazeera не захотела узнать факты и злонамеренно обвинила" власти страны в расизме (к слову, за 5 лет до этого он призывал к бойкоту китайского бизнеса, чтобы китайцы поняли, что они в стране меньшинство).

Уже 7 июля полиция объявила о вызове катарских журналистов на допрос. После этого несколько сотрудников телеканала сообщили об угрозах, поступивших в их адрес. Руководитель местной полиции (той самой, что вызвала сотрудников Al Jazeera на допрос) Тан Сри Абдул Хамид Бадор заявил, что представителями СМИ в стране ничего не угрожает:

Если были угрозы, [журналисты] могут обратиться в полицию и подать заявление, а мы, полиция, проведем расследование

Между тем, все та же полиция Малайзии задержала Мохамада Райхана Кабира — одного из мигрантов, которые дали комментарий для фильма Al Jazeera. Позднее его выслали в родной Бангладеш. 

Спустя месяц после начала скандала власти страны, очевидно, были уверены, что безопасность сотрудников СМИ еще недостаточно надежно защищена. 5 августа полиция пришла с обыском в редакцию Al Jazeera и унесла с собой компьютеры. Следственные действия проходили в рамках дела о "подстрекательстве к мятежу". Все тот же глава полиции Тан Сри Абдул Хамид Бадор заверил публику, что следствие ведется "профессионально", а обыск не стал неожиданностью для редакции: "[полицейские] их даже спросили, какие устройства использовались [журналистами]", — добавил главный правоохранитель.
 
Вскоре стало известно что, двоим сотрудникам Al Jazeera (оба родом из Австралии) отказались продлить малайские визы. Всего из-за проблем с документами покинуть страну пришлось пятерым журналистам телеканала. 

Впрочем, насколько известно, официальные обвинения никому предъявлены так и не были. Ну а Исмаил Сабри, тот самый министр обороны, который требовал извинений от Al Jazeera вскоре стал премьер-министром страны. Два года он возглавлял кабинет министров вплоть до парламентских выборов. К слову, в 2025-м он уже сам был стал подозреваемым в рамках дела о коррупции…

Газеты без стеснения принимали ту или иную сторону конфликта. Парламент тоже раскололся надвое: одни депутаты поддержали протестующих, другие – сторонников цензуры, и каждая сторона отказывалась слушать аргументы другой. 

Некоторое время назад я рассказывал о романе кувейтцы Халида ан-Насруллы "Белая линия ночи". Пишу я о книге здесь, потому что она посвящена цензуре. Роман называют антиутопией и иногда сравнивают с "451 градус по Фаренгейту".

Понятное дело, что при таких вводных довольно странно ждать сколько-нибудь законченного и правдоподобного описания действительности. Однако кое-что между строк, кажется, прочитать можно. Поэтому было интересно, как на Ближнем Востоке сегодня описывают цензуру пусть и в утрированном, немного кафкианском, стиле. 

Первое, что бросилось в глаза — цензура касается исключительно книг. Во всяком случае в начале романа. Возможно, дело тут в профессиональной деформации автора, но очень любопытно, что значительную часть времени СМИ, а в особенности газеты выглядят вполне самостоятельными и если они о чем-то не пишут, то решение приняли они сами:

В редакции газет, радиопрограмм и телепередач посыпались письма с анонсами предстоящих демонстраций и сидячих забастовок [против цензуры]... Газеты реагировали на удивление вяло и нерешительно, публикуя безыскусные карикатуры вроде нависших над книгой огромных ножниц и текстовыделителей или громкоговорителя, направленного прямо в ухо человеку с ручкой в руках.    

Более того, один из важных эпизодов романа (если что, это не спойлер) — выступление по центральному телевидению писателя, чья книга была только что запрещена цензурой.  

Впрочем, по мере усиления трындеца, который разворачивается на страницах книги, ножницы цензоров дотягиваются и до газет. Но и то, довольно специфическим образом:

Пару дней назад, проходя мимо оставленной на столе газеты, Цензор заметил, что весь разворот испещрен большими белыми пятнами, поперек которых шла выведенная курсивом надпись: УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. Он остановился и принялся листать газету, то и дело натыкаясь на ту же самую надпись. Щедрая порция белых пятен выпала на долю новостей культуры. Вот здесь, вместо фотографии иностранной певицы, – каллиграфическое УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ.

Впрочем, телевидение контролируется властями описываемой страны куда плотнее:

Передачи тоже представляли собой весьма унылое зрелище: официозные интервью, пропагандистские ток-шоу, пресная аналитика, доклады о правительственных планах и этапах их реализации, патриотические песни, повторы одних и тех же выступлений главы государства, хвалебные речи в честь особо отличившихся граждан, сцены массового ликования, выступления представителей псевдооппозиции… 

И все же трудно было отделаться от ощущения, что цензура в тексте получается слегка "недосоленная". Впрочем, потом я заглянул во всевозможные рейтинги свободы СМИ и, кажется, догадываюсь в чем дело. В этих списках Кувейт находится в начале второй сотни, более знакомые нам страны Центральной Евразии зачастую в ее конце…

Самое страшное — это даже не сами взрывы (хотя это тоже очень страшно), а неизвестность. Когда среди ночи просыпаешься от грохота, вокруг темно, связи нет, слышно, как что-то летит над домами, и совершенно непонятно, куда бежать, где вообще безопасно и что происходит с родственниками в других районах города…

Есть распространенный стереотип, мол, журналисты рады всяким неприятностям — если случилось что-то плохое, значит будет о чем написать. Трудно сказать, что мы сами хотя бы отчасти не способствуем поддержанию этого образа. 

Но на самом деле никому из нас, когда действительно случается что-то плохое. Вряд ли кому-то из моих коллег с "Фонтанки" хотелось проводить ночь в попытках разузнать, где там какой дом горит. Уверен, что у сотрудников "Осторожно, Петербург" были другие дела в 5 утра, кроме отслеживания количества сбитых беспилотников.

Вряд ли моим коллегам с "Моего Района" хотелось в воскресенье подсчитывать число пострадавших. Мы с моим коллегой Максимом Бабенко точно могли провести утро воскресенья лучше, нежели собирая обобщение по тому, что происходит в городе. Но эта работа, которую кто-то должен сделать, чтобы люди хоть как-то понимали, что происходит в их городе. 

И тут, конечно, опять всплывает тема ограничений на освещение информации. Пока журналисты вынуждены ориентироваться лишь на то, что дозированно выдается в официальных комментарии полнятся самыми цветастыми "подробностями" событий, которые толком невозможно проверить, подтвердить или опровергнуть. Вспоминается книга историка Владимира Козлова "Неизвестный СССР" о массовых беспорядках в Советском Союзе:

В отсутствии информации, когда ничего нельзя было выяснить, слухи обладали чудовищной силой воздействия.

А вообще, главное чувство (эмоция, состояние — не знаю, как это назвать) коллег, с которыми я сейчас общаюсь — усталость. В моменте люди мобилизовались, но сейчас постепенно расползаются, чтобы заняться своими делами. Все как писал Евгений Зиновьев: «Новости о Коврах перестали интересовать читателей. Все привыкли».

И все же очень страшно писать заголовок: "Первый погибший, закрытие участка ЗСД, повреждение минимум 12 многоэтажек…"

Если ваши фотографии недостаточно хороши, значит вы просто подошли недостаточно близко (Роберт Каппа)

Мне очень нравится, что прямо сейчас на главной странице сайта Vanity Fair (одного из главных глянцевых журналов мира) фоторепортаж о событиях в Париже. Причем, у фотографий очень милая подводка: 

Одье Боби, фотожурналист, освещающий новостные события и протесты, а также ведущий хронику Каннского кинофестиваля «Круазетт 3000», шёл на работу, когда его захватила процессия в Париже. Вооружившись своей Leica, Боби запечатлел снимки, которые вы видите здесь…

Не важно, куда ты идешь на работу, если ты фотокорреспондент, а вокруг творится история, то работа у тебя прямо здесь. 

Жалко только сопроводительный текст сильно не дотягивает до снимков. Пара предложений о происходящем в Париже, две большие цитаты Макрона и больше ничего. Как будто бы хотелось увидеть то, что говорят сами люди на улицах, раз мы видим их лица (ну или то, что скрывает их лица), но что поделаешь…

I've been trying, I've been true
But I don't always know what to do
Since it's raining from afar
Didn't see it coming at all

Есть журналисты, которые сразу дебютируют в крупных медиа и растут внутри больших редакций. Подобно тому как Месси начал играть на высшем уровне в "Барселоне", а Тотти — в "Роме". 

У меня ситуация иная — я пришел в профессию сравнительно не рано (около 24) и делал перерыв после закрытия моей первой редакции. Поэтому значительную часть времени я работал на небольшие медиа. Как минимум не на те, которым вы позвоните первыми, когда у вас что-то произойдет.  

До того, как попасть в ТАСС, я, к примеру, некоторое время работал на сайт с охватом в 3000 человек за день (и это был неплохой день!). После я тоже, бывало, работал на редакции с сопоставимой аудиторией. 

В таких условиях быстро учишься важной максиме: недостаточно работать так же как в крупных медиа. Ты должен быть быстрее, работать больше, думать дальше. Кто-то написал раньше? Значит пиши заранее! Кто-то писал заранее — значит пиши впрок! Звони людям как менеджер по продажам на холодных звонках и узнавай, что у них интересного.

Иногда даже этого не хватает. В прошлом году я делился забавным случаем: на открытие выставки пришли корреспонденты сразу нескольких СМИ. Я прям с открытия дал большую статью и мне сказали: "Да-да, спасибо!". Когда Федя Данилов с "Фонтанки" написал короткую новость — она же бросилась ему на шею с криком "Спасибо!" (дада, я до сих пор в шутку ей это припоминаю).

При всей анекдотичности это лишнее свидетельство того, что людям не все равно, кто о них пишет. И иногда ты можешь сделать что угодно, но крупное медиа получит информацию раньше. Это нужно просто принять, и работать еще быстрее, а думать еще дальше. 

Но когда такие эпизоды случаются два раза за одну неделю… Так, несколько месяцев я обхаживал один музей ради крупного проекта, который они заранее анонсировали. Мы хотели подснять работу над ним. Все это время меня кормили завтраками, обещали перезвонить через неделю и написать "как только так сразу".

Это продолжалось пока коллега не прислала мне видео "Фонтанки" с подъемкой этого проекта. На вопрос "что это такое?" представительница музея стала говорить о том, что сейчас не в контексте, на больничном, а новостями вообще распоряжалась пресс-служба города, а не музей. 

Теперь еще один музей позвал нас на открытие выставки. Я спросил, можно ли поработать эксклюзивно? Мне было сказано, что к сожалению нет — понимаете, мол, официальное открытие, эмбарго. Ок, я предложил заранее поговорить с руководством, сделать интервью, сверстать текст, чтобы выйти в момент открытия. Все только снимают экспозицию, а мы уже вышли с полностью готовым материалом. И вот, в выходные коллеги выпускают безо всякого эмбарго текст…

Что же остается выдохнуть, и включить одну из моих любимых песен группы Eels:

This time is not my time but that's just fine
I'm learning while I lose

Учусь быть еще быстрее, еще предусмотрительнее и тому, с кем лучше не работать…

Кумиры с постеров Наладили конвейер
Что возьмешь на необитаемый остров:
Спички, нож или плеер?
Чьи пластинки на полке
А граммофона в доме нет?
Ты Маугли, только тебя воспитали не волки
А припев и куплет

Есть не так много вещей, от которых я по-настоящему зависим. Одна из них — музыка. Нет, правда, когда песни еще нужно было хранить на компьютере, у меня было порядка 600 гигабайт разных композиций от хоралов Баха до пост-хардкора. 

Я слушал (и слушаю) музыку, когда гуляю, когда хожу за покупками, когда читаю, когда готовлюсь к концертам и, конечно же, когда работаю. Особенно когда работаю. У меня даже есть список любимых исполнителей для написания текстов. 

Раньше я думал, что с помощью музыки я просто отгораживаюсь от окружающего шума. Тот, кто хоть раз бывал в большом открытом ньюсруме понимает, что за гам там стоит. С другой стороны, любой человек, проведший день в небольшой редакции, понимает что в ней сосредоточиться еще сложнее.

Однако постепенно я стал замечать, что включаю музыку даже когда в редакции почти никого нет (как сегодня). Более того, бывает так, что текст совсем не идет, а включаешь Spotify и вроде как просыпается вдохновение. Не знаю, с чем это связано — может, мелодия помогает создавать ритм для текста, а может дело в эффекте плацебо. 

Конечно же, я решил выяснить (тем более, что текст за сегодня я уже закончил). Беглый взгляд на Google Scholar показывает, что предсказуемо… ничего не понятно. Так, исследование 2001 года показывает, что фоновая музыка "значительно ухудшила беглость письма". Впрочем, если присмотреться, такие выводы сделаны на основании наблюдения за 45 студентами-психологами, которым предложили написать эссе по предмету. Никого не хочу обидеть, но такие работы нередко имеют трудности с воспроизводимостью результата… 

Идем дальше! В 2015 году южнокорейская исследовательница Хеён Чо опубликовала исследование, согласно которому фоновая музыка оказывает "умеренное благоприятное влияние при написании текстов" на иностранном языке (если человек хорошо его знает). Впрочем, этот вывод сделан при наблюдении… за 28 студентами, которые писали эссе по предмету. Так что вопросики остаются те же.  

Исследование 2021 года показывает, что грустная музыка лучше подходит для письма, чем веселая. Работа 2025 года вообще не выявила значимого влияния фоновой музыки на беглость письма. Впрочем, практически ни в одной работе, которую я посмотрел (за исключением разве что статьи Чо), ничего не говорится о качестве текста: о его смысле, ритмике, логике. Так что, вполне возможно эффект и есть. Равновероятно, что это эффект плацебо. 

К слову, заметил, что мои вкусы на "рабочую" музыку меняются. Долгое время я включал неоклассику вроде Людовико Эйнауди. Одно время мне очень помогал виолончелист Эмилио Моттола. В какой-то момент наступил момент для датского эмбиент-джаз дуэта Бремер/МкКой. Однако в последнее время лучше всего работается под инструментальную мат-рок группу Don Caballero.  

А вы подо что работаете? И вообще слушаете музыку во время работы?

Нам хотелось бы видеть нашу полицию столь же усердною в борьбе с дурными изданиями, сколь усердна она в борьбе с дурными питейными заведениями. Жертв первых можно исчислять тысячами; потенциальных же жертв последних — сотнями тысяч…

Суббота, 28 сентября 1929 года. Небольшой ирландский город Уотерфорд (в 170 км от Дублина) обсуждает громкое судебное разбирательство. Владельца местного театра и представителя местной влиятельной фамилии Лоуренса Брина обвиняют в любодеянии (букв. unlawful carnal knowledge) и любострастном действии (букв. indecent assault). Жертва — 13-летняя продавщица программок, работавшая у Брина. 

Семья Брина столь влиятельна, что одна из местных газет Waterford Star даже не решилась писать о случившемся (Лоуренс был крупным рекламодателем). А вот другое издание, Waterford Standard, это не смутило. 

Редактор газеты Дэвид Бойд посвятил делу полторы полосы. Более того, он вставил в статью медицинские подробности состояния жертвы: "девочка заметила кровь после того, как сходила в туалет после нападения, ее мать заметила кровь на рубашке дочери". Газета пошла на это, несмотря на то, что в те времена о сексуализированном насилии писали мало, называя его словами вроде "серьезное происшествие".   

Бойд вообще не лез за словом в карман: при нем Standart писала о коррупции и злоупотреблениях. За год до этого он смог защититься от уголовного обвинения в клевете за статью о сговоре при замещении общественных должностей. 

Однако тут Бойд не учел важной детали — Акта о предварительной цензуре, принятого в июле 1929 года. Сторонники его принятия открыто заявляли, что документ направлен на борьбу с британской прессой, которая развращает чистоту ирландских нравов. Что не помешало применить закон против Standard. Как пишет историк Энтони Китинг: 

Иронично, что первой ощутить на себе последствия цензуры предстояло ирландской газете

В октябре Бойда сам предстал перед судом — его обвиняли в том, что он наживался на неприличных подробностях дела. Бойд парировал, что в статье есть лишь изложение доказательств и стенограммы разбирательства, других — собственно сальных, а не физиологических — подробностей текст самого нападения статья не содержала. По его словам, он построил текст именно так, поскольку:

[дела об изнасилованиях] часто не получали огласки, а именно огласки больше всего боялись виновники такого рода преступлений

В итоге на Бойда наложили штраф в 25 ирландских фунтов, что было равно 25 фунтам английским (на наши деньги это около 1430 фунтов). Крупная сумма для местной газеты. Причем судья отметил, что Акт был введен именно для борьбы с такими публикациями, а наказание он мог бы назначить и построже.

Как пишет еще один историк, Марк О’Брайен решение по делу Standart: "стало понятным сигналом" для газетчиков страны, который долгие годы удерживал их от освещения сексуализированного насилия. А заодно от материалов о жестоком обращении с детьми и других тем, которые могли оскорбить общественную нравственность…

Сегодня здесь должен был быть другой (куда более осмысленный) пост.

Однако так получилось, что я встретился с толпой журналистов и мы весь вечер обсуждали работу. Одна из главных тем: самый странный контекст, в котором вы писали новости (или как минимум отвечали по работе)?

Я припомнил две истории: первая была в баре. Я на одной из двух работ дежурил на онлайне и весь день писал новости. Вечером меня отпустили с миром и я пошел пропустить стаканчик-другой.

Правда, к моменту, когда я выпил несколько литров пива выяснилось, что надо взять ещё комментарий, и человек, который сидит на онлайне не успевает.

Я уже с трудом мог говорить, но это не помешало взять интервью и сделать пост. Редактор узнала о том, в каком был состоянии через пару лет.

Второй случай, когда мы пришли в ЗАГС и мне написали по работе, правда это было уже не страшно, потому что невесте с работы позвонили раньше...

А у вас что было?)

Я уже как-то писал, что несколько важных уроков по написанию текста я усвоил, читая… Стивена Кинга. Кроме шуток, его сборник эссе о том как писать книги — гениальная штука. Его следует прочитать всем, кто зарабатывает на жизнь, собирая слова в предложения. 

Не так давно я пересматривал потрясающую беседу Кинга с Джорджем Мартином 2015 года (за наводку большое спасибо Насте). Автор "Песни льда и огня" спросил автора "Побега из Шоушенка":   

как, блять, ты умудряешься писать книги так быстро?!

На это Кинг ответил, что старается просто каждый день писать шесть страниц в день, каждый день. Только на написание текста у него уходит три-четыре часа в день. В итоге получается достаточно чистый текст.

получается, что рукопись на 360 страниц это, по сути, работа двух месяцев

На это Мартин спрашивает:

— Ты пишешь по шесть страниц в день?
— Как правило, да.
— У тебя никогда не бывает дней, когда ты садишься писать, а дело не идёт — прямо как при запоре? Пишешь предложение и сам его ненавидишь, проверяешь электронную почту, начинаешь сомневаться, был ли у тебя вообще талант, и думаешь, может, стоило стать сантехником? У тебя разве не бывает таких дней?
— Нет.

Кажется, что это не только идеальный ответ, почему "Темная Башня" дописана, а "Песня льда и огня" — нет. Это еще и прекрасная иллюстрация двух основных принципов взаимодействия с письмом. 

Пересматривая этот эпизод, я понял, что потратил очень много времени на то, чтобы выработать у себя привычку работать как Кинг (хотя пока я был этим занят, я еще не знал, что Кинг так работает). 

Помню, как пришел с одного из мероприятий, очень устал, и не хотел ничего писать (тем более, что это была неоплачиваемая стажировка). Тогда сестра (мы еще тогда жили вместе) мне напомнила, что если хочешь стать журналистом, так не получится. Написание текста не может зависеть от усталости, вдохновения, состояния здоровья, волнения. 

Пришлось вырабатывать кучу приемов, которые позволяют не зависеть от фаз луны и внутренних часов. Примечательно, что один из них я использую прямо сейчас (учитывая, что сейчас почти одиннадцать вечера, а впереди еще много работы, браться за пост не так и просто).       

Лично мне очень помогают бумажные планы, разделение текстов на структурные части. Браться за полный материал бывает страшно, а вот за кусочек, вроде и нормально. А за ним цепляется еще кусочек, а за ним другой. Так глядишь уже половина текста написана, так что проще его уже просто закончить. 

Кстати, есть те, кто узнал себя в Мартине?)

Это попытка изменить эту форму бокала

Вчера увидел описание интересного эксперимента The Times. На фоне распространения ИИ-суммаризаций и общего падения трафика редакция решила сократить число выпускаемых статей и перебросить силы на то, чтобы делать оставшиеся публикации более качественными. 

Текстов на сайте стало выходить примерно на 25% меньше (спортивные новости урезали на 30%). В итоге, уверяет редакция, легендарная газета наблюдает "рекордный рост аудитории". Приоритет уделяется форматам, которые не поддаются простой суммаризации. Перед подготовкой материала (полагаю, скорее, в теории) задаются вопросом: зачем пользователю переходить по ссылке.

Еще одна важная часть новой стратегии, по словам замруководителя отдела цифровых технологий Анны Сбуттони, выводить журналистов на "первый план", делать журналистику более авторской и узнаваемой (что, опять же, сложнее заменить с помощью ИИ):

[мы] показываем их лица, называем их имена, демонстрируем читателям ценность нашей работы, показывая, чего на самом деле стоит освещение историй

На самом деле эксперимент Times не уникален. На уменьшение количества материалов пошли и в Hearts UK. Там посчитали, что значительная часть текстов не достигала порога в 1000 прочтений (в зависимости от конкретного издания, доля недотягивающих до этого порога текстов составляла 20–70%). После сокращения числа материалов и ряда других инноваций издательская группа отчиталась о 100% росте трафика за год. 

В сходном направлении двигается и The Telegraph, правда там сократили в первую очередь количество рассылок. Раньше их было 40 — теперь 26. Как признается руководительница соответствующего отдела издания Мэйр Бонхайм:

Теперь мы рассматриваем информационные рассылки как журналистские материалы, которые сами по себе должны обеспечивать качественный контент в почтовом ящике

Сейчас в издании говорят, что рассылки — главный источник платных подписчиков издания. 

В свою очередь New York Times делает ставку на лайфстайл-материалы, игры, кроссворды и видео (причем видео должно содержать историю, а не простой пересказ). Как говорит Солана Пайн, директор видео направления The New York Times:

Моя команда в первую очередь думает о том, чтобы создавать истории, которые обязательно нужно смотреть  

Словом, крупнейшие редакции пока движутся в сторону того, чтобы отказаться от погони за количеством и прощаются с СЕО-стратегией. Материалы становятся медленнее, в них больше видео, графики, фото — того, что бездушная машина пока вам в суммаризации не выдаст. Правда, материалы делаются дороже, но... что поделаешь?

Вопрос в том, сработает ли эта ставка, но как минимум присмотреться к этой концепции стоит. Во всяком случае "в лучших домах Парижу" окончательно решили, что соревноваться в количестве с ИИ и алгоритмическими блогерами, пересказывающими новости для TikTok на их поле бесполезно...

P.S. Цитата же из материала о том, как Financial Times отвечает на вызов ИИ. Они, решили использовать его сами, внедрив AI-анализ поведения пользователей, чтобы адаптировать под них пейвол. Оказывается это работает (Хотя тоже уже попахивает алгоритмической лентой)!

Мне просто нужно рассказать ему про свою жизнь, ничего такого — так, фигня...

Есть вещи, которые не хочется знать. Мы хорошо о них осведомлены, но мозг временами милосердно удаляет их из памяти, потому что жить с этими сведениями в ней почти невозможно.

Но вспоминать о них необходимо, ведь если мы забываем о плохих вещах, они просто продолжают происходить. Хорошо, если не с нами. Плохо, что происходить вообще. О них необходимо вспоминать время от времени, чтобы была хотя бы надежда на изменения. В идеале для этого и есть журналисты, а еще театр и литература.

Сейчас я еду как раз с такого спектакля: "Наташина мечта" в Невидимом театре по пьесе Ярославы Пулинович. Час десять минут о том, что нам не хочется помнить.

На нехитрую историю подростковой влюбленности девушки из детдома в корреспондента районной газеты аккуратно нанизан рассказ о сиротстве, приютах временами похожих на колонии, бедности и беспросветной безысходности быта маленьких городов.

А еще целая линия о журналистской этике и о том, почему журналистам нужно очень аккуратно дружить со своими героями.

Пьеса, да и спектакль, являют нечто среднее между произведениями Горького и статьями в "Таких делах". Ты уже на старте понимаешь, что ничего хорошего не будет, в противном случае Горький или "Такие дела" об этом не напишут. Развязка же оказывается еще хуже и драматично обычной.

Правда, если начать приглядываться, поднимаешь, что здесь есть что-то не то. В столь реалистичном, я бы даже сказал натуралистичном, действе магию легко разрушить (а магия есть в любом театре, даже самом брехтовском, особенно в самом брехтовском). Любая неправдоподобная деталь бросается в глаза, как клюковка на идеально зеленой траве.

А деталей тут много: детдомовцы, танцующие под Руки Вверх в 2008-м? Районная газета пишущая о попытке подросткового [РКН]? Апелляция, в котором кого-то непрерывно слушают больше часа?

Но самое главное... И драматург Ярослава Пулинович, и прекрасно двигающаяся по сцене актриса Оля Афанасьева очень стараются сделать Наташу из маленького детдома правдоподобной. Пытаются изобразить девушку, загнанную на самое дно и без того беспросветной действительности девочку, которая материться научилась раньше, чем разговаривать - потому, что как тут еще выжить. Слишком стараются.

Местами получается совсем уж неловко. Очевидно, что сами они предпочитают обходиться без неопределенного артикля "бля" в предложениях. Тем более в предложениях короче пяти слов. Но вот тут, здесь, он нужен, чтобы Наташа была достоверной. Увы, это не так работает.

И все же мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось впечатление, что спектакль мне не понравился. У него есть сильные и слабые стороны, но возвращаясь после окончания домой я поймал себя на мысли, что мне хотелось бы видеть таких спектаклей больше.

Мне хотелось бы, чтобы современные пьесы от современных драматургов шли чуть чаще. Причем не на задворках Севкабеля, а в больших залах, где их не могут игнорировать большие театральные критики по счастью еще не исчезнувшие во всех изданиях. Кажется, что Шекспира и Чехова все же можно ставить ради этого чуть реже при всем уважении к их гению.

А Горький? Горький, думаю сам был бы рад, если бы такие спектакли со всеми из слабыми и сильными сторонами заставляли бы нас вспоминать о том, что нам так хочется забыть.

P.S. спасибо Насте за наводку.

«Когда люди утверждают, что в России нет свободных СМИ, они совершенно забывают о существовании "Новой газеты"*. Эта газета определенно весьма либеральна, она очень часто выступает против официальной точки зрения... Мы не всегда можем соглашаться с ее публикациями, но таковы нормальные отношения между официальными органами власти и СМИ», — Дмитрий Песков, 2008 год для журнала Time (перевод InoPressa).

*Признана в России иностранным агентом

Люди, которые пишут подобные репортажи, обычно делают это не ради забавы. Они не стремятся заработать много денег, и они не, знаете ли, стервятники, кружащие над трупом...

"Зачем мы всем этим занимаемся?" Думаю, каждый журналист задается этим вопросом. Есть много вариантов: "документируем события", "ищем правду", "рассказываем историю".

Все мы знаем эти ответы, и... Пусть первый кинет в меня камень тот, кто хоть раз, хотя бы наедине с собой, не сомневался в их убедительности.

В приступе подобного экзистенциального кризиса я решил проверить, а вообще есть ли какой-то способ проверить, нужна ли наша работа? Вдруг все это документирование истории - красивая байка?

Неожиданно для себя наткнулся на исследование 2020 года от американских ученых. Они буквально решили посчитать влияние журналистов на местные финансы.

Авторы работы задались вопросом: как закрытие местных газет влияет на финансовые показатели местных органов власти?

Дело в том, что кризис региональной прессы - далеко не эксклюзивно российская история. Как пишут авторы статьи:

С 2003 по 2014 год тираж локальной прессы сократился примерно на 27%. Одновременно с этим произошло 35-процентное сокращение числа репортеров, освещающих работу законодательных собраний штатов...

Собрав информацию о закрытии местных газет, исследователи решили посмотреть, как после прекращения работы редакции изменилась стоимость заимствования местных бюджетов.

Исследователи исходили из следующей логики: журналисты перестают тыкать местные власти палочкой; у чиновников и депутатов меньше оснований опасаться лишнего внимания; параллельно закрытие газет приводит к снижению интереса к местной политике; что, в свою очередь, позволяет еще меньше беспокоиться о чувствах граждан.

Выяснилось, что:

В частности, по истечении трех лет после закрытия газеты доходность муниципальных облигаций увеличивается на 5,5 базисных пунктов, а доходность на вторичном рынке — на 6,4 базисных пункта

Проще говоря, после закрытия газет, местные бюджеты оказывались менее эффективными и привлекательными заемщиками (или, как минимум, казались таковыми).

Из-за этого занимать на рынке приходилось по более высоким ставкам. Более того, выпуск облигаций под конкретные проекты, "более подверженные нецелевому использованию средств" подскочил в цене на 9,9-10,6 базисных пунктов:

В долларовом выражении дополнительные десять базисных пунктов увеличивают стоимость среднего выпуска примерно на 650 000 долларов...

Конечно, можно возразить, мол, вы попутали причинно-следственные связи. Экономика в округе ушла в минус, это ударило как по газете, так и по стоимости заимствования.

Однако ученые проверили и это возражение: в качестве контроля они брали не только тот округ, где закрылась газета, но и соседний +/- тех же размеров.

Общая просадка экономики должна отразиться на обоих территориальных единицах, однако доходность облигаций росла быстрее именно там, где закрылась газета.

Не знаю, насколько это поможет вам бороться с экзистенциальным ужасом, тревогой и непониманием, зачем мы всем этим занимаемся. Но, кажется, ученые считают, что какой-то смысл в этом есть...

Сегодня у меня пост, который я очень не хотел писать. Есть вещи, которые откладываешь столько, сколько можешь: разборка хлама на балконе, мытье плиты. Сегодняшний текст примерно из этой серии. 

Люди, постоянно читающие этот канал знают, что я — большой сторонник объединения журналистов. Общение, взаимное уважение, поиск площадки для диалога даже между людьми с диаметрально противоположными позициями… Мне очень не хочется копаться в том, что может только подбросить поленца в костер взаимного недоверия. Однако есть моменты, когда просроченные йогурты из холодильника все же надо выбросить. Если вам кажется, что за этими метафорами кроются остатки моей прокрастинации, то вам не кажется…  

Чуть больше недели назад в канале "Рассчитать" я набрел на интересный пост, посвященный истории одной из самых известных сегодняшних независимых журналистских премий. В итоге получился большой текст, сверстанный в режиме article в телеграме. 

Там с расчетами и графиками показано то, что многие и так говорили. Топ-5 редакций лидируют с большим отрывом. В отдельные годы они получали до 38% всех номинаций. На топ-20 приходится почти половина. 

Региональные медиа вроде бы представлены — примерно 25% от номинаций — но есть нюанс. В 2016-м нестоличные редакции (или медиа без столичных корней) получили 48% всех номинаций, в 2022-м — лишь 16,2%. В последние годы ситуация чуть поправилась — до 30–32%. Однако и тут есть "но" — всего три региональных проекта (которые по сути уже хотя бы частично работают за пределами страны) дают треть от этого количества. 

Без них представительство регионов упадет ниже 25% (иногда ниже 20%). Картина станет еще хуже, если вычесть 161.ru, где сошлись исторические события и гении Иры Бабичевой и Карины Миллер. 

Наконец, автор пишет о резком падении представительства "Коммерсанта", РБК, "Ведомостей" и "Фонтанки" в последние годы. Что тоже видно невооруженным взглядом. Просто вооруженным еще заметнее. 

Автор не скандалил и в общем-то не упрекал членов жюри лишь очень аккуратно отмечал:

Чувствуется некоторый перекос: у кого-то чуть ли не каждый материал отправлялся на сайт премии, а другим еще надо было постараться попасть в поле зрения. 

Или:

Об изменениях оптики отбирающих экспертов мы можем узнать только эмпирическим путем, через сбор и анализ данных, потому что сама премия никак не проговаривает процесс выбора…

"Ну и что?", — спросите вы. К чему этот нудный пересказ и разные экивоки с холодильниками и йогуртами? А к тому, что вы не можете прочитать этот анализ, так как автор его снес, сопроводив оговоркой, что текст, мол, вышел по ошибке, не в том виде как хотелось да еще и с припиской: "[Пост] будет переписан более корректно. Приношу извинения всем, кого он задел".

Я долго ждал, каким будет новый пост. Искренне надеялся: дело в ревнителях русской словесности, их оскорбила пара опечаток. Тогда бы мне не пришлось писать этот текст о том, что, кажется, независимую журналистскую премию задевают тексты о собственной статистике… (но нового поста так и нет)

А вот какими журналистов видят друзья...

Всем понедельника!