На днях готовил для студентов пару по основным типам визуализаций данных и набрел на такую штуку. В целом я использовал это просто как пример того, насколько красивым и емким может быть график, который состоит из "обычных столбиков" (если что, это самый базовый вид визуализации, столбчатая диаграмма, которую придумали еще в глубоком Средневековье). 

Однако мне хотелось бы тут приглядеться и к самой истории, которую нам рассказывает этот график. Грубо говоря, это история пейволла, который смог. На визуализации хорошо видно, что примерно четверть доходов газеты New York Times традиционно проистекала из продажи бумажного тиража, а почти все остальное давала реклама. 

После 2007 года это самое почти все остальное сильно проседает, что приводит к резкому обвалу финансовых показателей. В 2011-м газета запускает на сайте пейволл, который со временем становится самым крупным источником денег, позволяя избавится от рекламы на сайте. 

При этом доля физического тиража остается плюс минус на одном уровне, несколько снижаясь, но принципиально не падая (понятно, что в реальности падение сильнее за счет инфляции, на которую в графике не сделана поправка).     

Все это провоцирует несколько вопросов. Что происходило с этими столбиками после 2022 года, особенно после внедрения ИИ-поиска и суммаризации в Google? Есть подозрение, что это ударило по золотой секции графика — вопрос насколько. Тем не менее понятно, почему New York Times так переживает по этому поводу. 

Ну и, конечно, любопытно, возможно ли такое у нас? Вот если бы наша медиаиндустрия меньше напоминала бассейн с серной кислотой с устойчивыми к ней пираньями? В общем, есть в чем покопаться…

Кажется, Тихон — журналист...

P.S. За мем спасибо Анастасии Пилипенко. Она полагает, что Тихон — адвокат...

Ответственный редактор миланской газеты «Il Crepuscolo» Паоло Валентини уже получил в сентябре 1852 года предупреждение за неуважение к иностранным правительствам, однако продолжал издавать означенный периодический орган в духе, не согласном с правовым порядком, поэтому я счел необходимым объявить ему публичное письменное предупреждение

Такое казенное объявление появилось на страницах миланской газеты «Il Crepuscolo» 27 февраля 1853 года. Собственно, так делались дела в тогдашней Италии: издание с точки зрения властей проштрафилось, получило предупреждение и само же должно было об этом сообщить своим читателям. Вернее не совсем в Италии…  

Еженедельная газета «Il Crepuscolo» (буквально «Сумерки») возникло в 1850-м. Никакого единого государства Италия тогда не существовало, что крайне раздражало местных патриотов.

Милан в то время входил в Ломбардо-Венецианское королевство, подчиненное австрийским императорам. В 1848 году в городе даже вспыхнуло восстание против иноземного владычества. Независимости тогда не добились, но закон о цензуре отменили. После этого патриотично настроенный журналист Карло Тенка и решает организовать свои «Сумерки». 

Правда, он уже засветился как неблагонадежный, поэтому на первых порах разрешение у австрийских властей получал другой человек — некий Антонио Арцоне, который был сочтен вполне достойным доверия. Руководил же делами все равно Тенка, о чем в Вене об этом быстро догадались. 

Первые неприятности начались уже через несколько месяцев — за одну из статей редакция отхватила полный запрет на работу. Однако благонадежный Арцоне послал властям письмо следующего содержания:

[От полного запрета] пострадал бы не один только нижеподписавшийся; но рабочие его типографии, добывающие хлеб насущный печатанием "Il Crepuscolo", разом остались бы без куска хлеба…

Австрийцев этот аргумент, как ни странно убедил, и полный запрет сменили на временный. Редакция восстановила работу и через некоторое время прибегла к довольно изощренной тактике. После нескольких новых предупреждений она стала выражать свою позицию не тем, что о чем-то писала, а тем, что о чем-то не писала.   

Так, в 1851-м император Франц Иосиф приехал в Милан и «Il Crepuscolo» об этом не написала. В январе 1853-го в Милане неудачная попытка восстания, разгромленная властями — вновь ни слова. В феврале 1853-го в Вене покушение на императора — и вновь газета, которая пишет о происшествиях во всех столицах Европы, молчит. Собственно за это редакция и отхватила предупреждение, процитированное в начале поста. 

Впрочем, в 1857-м власти нашли управу и на такое поведение. Еженедельник, позиционирующий себя как издание о науке и культуре с ма-а-аленьким политическим разделом (который все, разумеется, и читали) лишился лицензии на освещение политических событий. Поводом стал отказ от освещения эрцгерцога в Милан.      

Финансовое положение издание пошатнулось и в 1859-м редакция закрылась… Впрочем, в том же году Милан перешел Сардинии и стал частью нарождающегося итальянского королевства.

Исчезает знание, которое никогда не было записано. Оно живет в руках, в привычках, в реакции на нестандартную ситуацию. И уходит вместе с человеком…

Я уже не раз писал о душераздирающих историях, которыми последние месяцы полнятся журналистские каналы и сообщества. Мол, мне 48 лет, газета, в которой я работал(а) последние 30 лет закрывается, что делать?

Другой вариант — постепенно начинаю видеть и слышать истории о том, как очень опытные коллеги сами нет-нет, да тянутся на выход из профессии в поисках лучшей жизни (об этом, думаю, я еще напишу отдельный пост). 

Тут можно сказать: что поделать, ситуация в стране и мире, да и рыночек порешал. Не осталось "лишних денег", "происходит очищение", "люди идут делом заниматься". И вот тут я наткнулся на любопытную статью, которая показывает, что сами экономисты так не думают. Во всяком случае, не все. 

В августе исследовательница ЦБ Александра Глазова представила большую статью "Рынок труда: детали имеют значение". Текст большой, с обилием формул и таблиц, но есть популярный пересказ и рефлексия (собственно оттуда я и взял цитату в начале этого поста).       

Так вот, что пишут в ЦБ: в тощие годы бизнес сокращает сотрудников, а в тучные — снова набирает. Проблема в том, что "безработные теряют часть своих навыков", а это в свою очередь приводит к тому, что "последствия временного шока для занятости могут сохраняться в течение длительного времени". 

Проще говоря, если, скажем, юрист средней руки теряет место в фирме, не может найти новое и год-другой кризиса возит людей на своем KIA, то за это время он отчаянно деградирует в профессии. Если его снова позовут в ту же самую компанию, ему еще несколько месяцев надо будет вникать во все изменения законов, приказов и распоряжений, которые произошли за то время, пока он спасался таксованием. Причем, пишут в ЦБ, в глобальном масштабе это может приводить к тому, что экономика медленнее выходит из кризиса, чем могла бы, если люди не теряли навыков.   

Я читаю все это и понимаю, что к нашей работе это же тоже очень подходит. Сегодня многие редакции вынуждены проводить сокращения. И, кажется, потом это можно будет наверстать. Журфаки полны людьми, а есть еще историки, музейщики, профильные аналитики (это если о текстах), свадебные фотографы и видеографы (если об остальном контенте).

Но фишка в том, что так не работает. Как говорила моя начальница в одной из редакций: "не важно у кого есть телефон Вячеслава Ивановича — он есть у всех — важно, кому он ответит в три часа ночи". И вот это ответит в три часа ночи вырабатывается годами. 

Точно так же как знание относительно того, кому из спикеров можно верить, а кому совершенно не стоит. Знание об ошибках редакции и о том, как этих ошибок избежать в будущем. В общем, если наша профессия переживет все происходящее, восстанавливаться ей будет очень тяжело…

Участие женщин в законодательстве оказало бы, несомненно, благотворное влияние на весь ход его, особенно в области так называемых социальных вопросов…

Такой текст появился в газете "Архангельскъ" 26 февраля 1912 года, незадолго до начала выборов в IV созыв Госдумы Российской империи. Выборы эти проходили куда скучнее, чем первые. Правительство всячески стремилось сделать их тихими и предсказуемыми. 

Так, все тот же "Архангельскъ" писал, что депутата III созыва Ивана Томилова, который сначала был в составе фракции кадетов, а потом примкнул к трудовикам, местные власти перед выборами "разъяснили", то есть отстранили от участия в выборах. 

Тут, кстати, надо заметить, что проходило все не так как сейчас. Никакого всеобщего избирательного права, единого дня голосования и прямых голосований: население делилось по куриям и каждая курия избирала своих выборщиков. При этом выборщик городской курии представлял 2000 человек, а от крестьянской — 30000 (я как-то об этом писал подробнее).

Так вот, несмотря на сушки явки и недопуски кандидатов журналисты все равно писали о происходящем. Вот несколько забавных историй. Так, «Газета копейка» сообщала о том, вятский епископ столкнулся в дороге с антрепренером, который показывал публике ученого попугая, предсказывающего будущее:

Владыка заинтересовался. Первый вопрос был: Выберут ли меня в Государственную Думу?
Попка отвечал: выберут.

В итоге, отмечали журналисты, епископ пообщался с птицей около часа "и уехал в благодушном настроении, очень довольный ответами попки и уверенный, что будет избран в четвертую думу". 
Чуть раньше все та же «Газета копейка» писала о непростом собрании монархистов. С одной стороны, говорил цензор и издатель газеты «Московские ведомости» Борис Назаревский, монархисты должны быть последовательными врагами представительного строя. С другой, отметил он же:

Император велел выбирать в Думу, и мы не должны ослушиваться

В итоге собрание решило все же в выборах участвовать. 
«Русское слово» рассказывало, как депутат III думы Чепелев подкупил выборщиков в тульской губернии водкой. Он уже было победил, но результаты обжаловали в суд, где Чепелев произнес такую речь:

Я член Государственной Думы, стою перед вами. Вы знаете, что Христос пострадал. Так вот и мне приходится… Не верьте жалобе: это все козни врагов... Да воскреснет Бог и расточатся врази Его. И да исчезнут врага мои, яко дым исчезает от лица огня   

Судей речь не убедила и Чепелев остался без места в новом созыве.  
В свою очередь журнал "Сибирские вопросы" писал о том, как активно в Томске продвигали продвигали кандидата от правых, священника Беневоленского:

Духовенству предписано было явиться на выборы in corpore и подать бюллетени за священника Беневоленского. Чтобы не произошло ошибки, всем избирателям духовного звания вручены были заранее заготовленные печатные бюллетени с именем, отчеством, фамилией и адресом о. Беневоленского.

Правда, для победы этого все равно не хватило: Беневоленский получил 172 голоса, а кандидат от левых — 1312…

А почему вы просто нейронку какую-нибудь не поставите на сайт? Чтобы грамотность проверяла? 

Не поверите, сколько раз за последнее время слышал такой вопрос от друзей, которые занимаются искусственным интеллектом. На первый взгляд, на него просто нет вразумительного ответа. 

Ведь что у нас имеется? Во-первых, есть куча изданий, у которых есть сайты, пестрящие самыми неожиданными описками и опечатками журналистов. Во-вторых, у нас есть современная технология, которая пусть и не идеально, но очень неплохо справляется с вычиткой текстов на предмет ошибок. В-третьих, многие из ИИшек работают бесплатно!

Казалось бы, как говорится, бери и делай! Но внедрения не происходит, и с технической точки зрения это просто невозможно объяснить. Потому что проблема это не техническая. 

Для борьбы с ошибками в газетах и на новостных порталах давным-давно придумали решение. Оно называется: найми корректора. Многие годы работало не то чтобы безотказно, но очень эффективно. Однако постепенно многие издания отказались от такой роскоши, просто прописав в требованиях для журналистов параметр идеальная грамотность.   

Казалось бы, ИИшка, как я уже сказал выше, может быть бесплатной! Однако встает вопрос, кто ее будет применять? Можно, скажем, возложить эту обязанность на самого журналиста. Но журналисту, как правило, некогда. Ему надо дать новость, успеть обработать комментарий, дозвониться до спикера, сдать отчет и план на следующий день.

Можно потребовать прогонять через ИИ тексты редактора. Но редакторам тоже некогда, у них куча текстов, им надо вчитываться в детали, понимать смысл, сверять написанное в статье с документами (это, конечно, в идеальном мире). Можно, конечно, до кучи кинуть на него и вычитку запятых с помощью какого-нибудь DeepSeek. Но, что-то мне подсказывает, что это может быть соломинкой, которая таки переломит спину верблюду. 

Наконец, можно прийти к программисту издания и попросить вмонтировать ИИ-корректора непосредственно в админку. Однако, по моему опыту, большинство редакций не имеет своего штатного программиста. А если имеют, то, чаще всего, он перегружен или не вполне готов собственноручно менять архитектуру админки. 

Словом, мы возвращаемся к тому с чего начали — главный инструмент борьбы с опечатками называется корректор. Просто платят ему не за то, чтобы он вычитывал глазами текст, а за то, чтобы ошибок в тексте не было (это принципиальная разница — мы платим не за работу, а за результат и его гарантию). Если он или она добивается этого в том числе при помощи ИИ — отлично. Если нет, тоже ок, но просто так заменить человека не получится. 

К чему я это все? Мой друг, ИИ-энтузиаст, IT-стартапер и программист Эдгар Сипки позвал меня в свой подкаст, чтобы порассуждать о том, как искусственный интеллект изменит журналистику. Там мы поговорили и об ИИ-корректорах, и об ИИ-журналистах, и об ИИ-выдаче Google, и о том, что нас всех ждет. В общем, смотрите!

— А я смогу!
— Ну поглядим!
— А я упрямый…
— ну и что?

Сегодня я установил свой рекорд. Нет, серьезно, я сделал то, чего раньше не делал и, более того, делать никогда не собирался. Однако обо всем по порядку!

Вчера вечером мы выпустили очень милый материал о мальчике Исламе, который придумал каждый день кормить бездомных кошек и благодаря этому стал звездой социальных сетей.  

Однако мы поняли, что материал лучше немного доделать. Разговаривали мы с Исламом вчера поздно и сфотографировать его возможности не было. Получилась парадоксальная ситуация — текст о добром мальчике, который кормит кошек в историческом центре города. При этом читатель не видит ни мальчика, ни кошек, ни центра Петербурга. 

Так что сегодня я поехал вместе с Исламом кормить усатых и хвостатых петербуржцев. Я спросил, когда было бы удобно — мальчик ответил, мол, часов в 19. Однако это страшно поздно, поэтому я смог договориться на 16 часов, когда героя будет снимать местное НТВ (страшно неловко перед коллегами, но что делать).  

Однако вчера же поздно вечером появился новый проект изменений правил поступления в вузы. Проще говоря, Минобрнауки решило достать напильник и попытаться исправить ситуацию, которая вызвала столько скандалов этим летом. 

Тема очень важная и срочная! Я пишу одному из главных спикеров по ней — проректору европейского университета Ксении Тенишевой. Она говорит, что удобнее было бы поговорить завтра… но нужно-то сегодня! Тема так сказать протухнет. Единственное окно… в 15:50. 

Делать нечего, в итоге я приезжаю на встречу с Исламом, его уже начинают снимать телевизионщики. А я параллельно начинаю снимать его и то, как он кормит кошек. В это же время Ксения пишет: "могу говорить!"

В этот момент и начинается рекорд: я одновременно снимаю Ислама, пока по этому же телефону беру интервью у Ксении. параллельно стараюсь как можно меньше мешать коллегам из НТВ. Мне все еще очень неловко!

Потом в том же парке я быстро загружаю фото мальчика на сайт, расшифровываю интервью Ксении и добавляю в написанный за час до этого текст. В итоге материал про Ислама обзавелся неплохими фото (хотя мне все ещ отчаянно надо в фотошколу), а текст по ЕГЭ — комментариями от проректора ЕУ.    

Я же теперь с ачивкой: проводил фотосессию одного героя, беря интервью на тот же гаджет у другого...

Ирония журналистской жизни. Пишешь о рынке высокой кухни и дорогих ресторанов в Петербурге и пытаешься выкроить время, чтобы съесть пельмешки.

Решаешь сделать это после очередного интервью. Договариваешься со спикером и ждешь. Однако у спикера накладка за накладкой... Что абсолютно понятно. Проходит 10 минут, проходит 20. Вероятно, интервью откладывается на неопределённое время. Что, опять же, понимаемо.

И вот, когда ты решаешь, что хватит смотреть то на телефон, то на холодильник, когда ты наконец варишь себе обед... Раздается звонок. Опять же, понимаемо — у эксперта выдалась наконец свободная минута.

Спустя 15 минут ты возвращаешься к плите, чтобы пожарить остывшие пельмени и продолжить писать про Fine dining...

Мы достигли гораздо большего, чем когда-либо могли себе вообразить. Жало сопротивления против "прагматического административного государства", против патриархальной наследственной аренды и муштры… вонзилось в сердца наших граждан

26 октября 1962 года. В редакцию Der Spiegel приходит полиция. На руках у силовиков ордер на обыск, повод очень серьезный — обвинение в государственной измене. 

Причиной стала выпущенная 10 октября статья «Условно готовы к обороне». Автор Конрад Элерс позднее самокритично описал текст как:

Трудное чтение, доступное лишь особо заинтересованной аудитории

Публикация нашла такую аудиторию в лице министра обороны, его коллег по правительству, прокуратуры и полиции. 

Если коротко, статья была посвящена состоянию немецких вооруженных сил. Журналист Der Spiegel критиковал идею оснащения Бундесвера ядерным оружием и писал о том, что армия не способна полноценно оборонять страну случае конвенционального конфликта, не предполагающего апокалипсиса. 

Свои утверждения журналист подкрепил фотографиями новых образцов вооружения и рассказом про недавно прошедшие учения Fallex. Это, собственно, и дало повод министру обороны Вальтеру Штраусу обвинить журналистов в измене родине.

Через 13 дней после публикации был получен ордер на обыск, через 16 — полиция уже осматривала редакцию. Проблема заключалась в том, что материал был не подписан, в выходных данных стоял лишь ответственный редактор раздела. Во ходе обыска и во время последующих следственных действий были задержаны и взяты под стражу несколько сотрудников редакции. 

Соватора статьи Элерса схватили ночью на испанском курорте, где он отдыхал с семьей. Издатель и основатель Der Spiegel Рудольф Аугштайн сам явился в полицию и демонстративно сдался властям. 

Арест журналистов одного из ведущих изданий страны вызвал политический кризис. Канцлеру Аденауэру пришлось защищать эти меры в парламенте, правда, не то чтобы это было особенно легко. Если верить стенограмме, то 7 ноября 1962-го на заседании глава правительства говорил в таких условиях:

Итак, дамы и господа,
(продолжающиеся возгласы от СДПГ)
у нас
(продолжающиеся возгласы от СДПГ)
в стране — бездна государственной измены.
(Депутат Зойфферт: Кто это говорит?)
Я это говорю.
(Громкие возгласы от СДПГ)

Протесты в парламенте переросли в кризис правительственный. Члены кабинета от социал-демократов обвиняли министра обороны в том, что он лично руководил расправой над неугодными журналистами. В итоге 30 ноября Штраус объявил о своей отставке. 

Сотрудников Spiegel постепенно стали выпускать из-под стражи. Рудольф Аугштайн вышел на свободу спустя 103 дня и опубликовал колонку, которая до сих пор доступна на сайте издания, где поблагодарил друзей и недругов за поддержку. В 1965 году суд окончательно пришел к выводу, что судить журналистов не за что. 

Тиражи Spiegel выросли, издание прочно заняло место одного из ведущих СМИ Германии. А в Гамбурге, где базируется редакция, теперь есть мемориальная доска, посвященная этим событиям.