#журналистское

Наша газета закрылась. В январе. Думали, протянем дольше, и начали 2026 год. Но не сложилось. Учредитель сдался. Грустно... Всем мира…

Журналистика в России становится все более столичной профессией. Буквально. Речь не о том, что стать звездой за пределами МКАД сложно (хоть и возможно). Даже не о том, что в Москве больше платят. Просто найти работу вне крупнейших агломераций становится все труднее. В HeadHunter мне сообщили:

В первом квартале 2026 года наибольшая доля вакансий для журналистов по России сосредоточена в Москве. Далее следуют Петербург и Московская область. На три этих региона приходится почти половина всех вакансий.

Конечно, крупнейшие СМИ традиционно расположены в центральных городах, это не только наша особенность (та же The Guardian основана в Манчестере, но в итоге перебралась в Лондон). Однако еще 4 года назад соотношение вакансий по городам РФ было иным.

В 2022-м на Москву приходилось 26,5%, в первой половине 2026-го — уже 35,2%(!). Доля Петербурга не поменялась — 7%. В остальных миллионниках есть небольшая просадка: с 24,4% в 2022-м до 22,6% в 2026-м. А вот доля всех остальных территорий снизилась сильно — с 42,2% до 35,1%.

К сожалению, мы не знаем, как изменилось точное число вакансий (в HeadHunter не разглашают эту информацию). Интуиция подсказывает, что речь идет не о внезапном журналистском буме в столице.

Как показывает мониторинг Союза предприятий печатной индустрии, количество СМИ в стране неуклонно сокращается. Более вероятно, что рынок проседает, просто в миллионниках он это делает медленнее. Москве же удается хоть как-то оставаться на плаву (об этом говорит и тот факт, что медианные зарплаты в объявлениях для Москвы почти не изменились — если бы рынок рос, ситуация была бы иной).

Тут, конечно, нужно сделать традиционную оговорку. Рынок труда в СМИ специфический. Далеко не все вакансии попадают на сервисы вроде HeadHunter и SuperJob. Более того, в разных городах традиции относительно размещения объявлений отличаются. Поэтому, конечно, существует еще и подводная часть айсберга.

Однако, во-первых, даже в Петербурге, где журналистов обычно ищут по знакомым, вакансии хотя бы для проформы вывешивают. Во-вторых, динамика данных, собранных одним игроком по одной методологии, сама по себе показательна, даже если не дает нам исчерпывающей картины.

Ну и напоследок. Слишком смелые обобщения без данных — конечно, штука опасная. Однако кажется, что история эта не только про журналистику. Последние годы обостряют традиционную российскую проблему: за пределами мегаполисов твой выбор сильно ограничен (нередко набором из стандартных вариантов: завод, школа, почта, полиция, железная дорога и магазин). За другими карьерами надо ехать в большой город. Очень большой город. Кризис Структурная трансформация экономики решению этой проблемы явно не помогает.

Причем, судя по обилию сообщений вроде того, что процитировано в начале этого поста, ситуация вряд ли в ближайшее время улучшится. Во всяком случае, в СМИ.

#журналистское

Когда самолет будет готов оторваться от поверхности, мы позовем летчика-испытателя, чтобы он поднял его хотя бы метров на 10–20. Пилот «почувствует» машину в воздухе и станет понятно, можно ли реально на ней летать и как вообще ее можно будет эксплуатировать. Ну и, конечно, хотелось бы самому взлететь

Признаюсь, есть у меня одна большая слабость. Я очень люблю писать истории о человеке и машине. Не то, чтобы я был против людей и машин отдельно, но вместе... Это что-то особенное.

Если я чем-то и могу гордиться в ТАСС в смысле текстов, так это материалом о пилоте Александре Поддубном и его Ил-14, который он годами спасал и тянул на себе.

Александра уже нет, а записи его двухчасового интервью все еще хранятся у меня на компьютере:

В Улан-Удэ мы летали за лопастями для Ми-8, и вот там на аэродроме стояли Ил-14П, и каждый раз, как я туда прилетал, видел, что ряд уменьшается. Техники мне рассказали, что у них командир авиапредприятия на субботниках приказывал резать эти самолеты на цветмет. И вот загорелось у меня — я ведь еще в армии на Ил-14Т немного летал, у нас был такой связной самолет. И я купил последний по цене цветного металлолома... Я старался с ним подружиться в первую очередь, когда он стоял на заросшей стоянке...

В Собаке я делал большой материал о главном мастере по ремонту паровозов Алексее Груке (тут большое спасибо за наводку Николаю Щёголеву):

Как-то увидел внизу, что паровоз вытаскивает [из депо] вагоны-рефрижераторы. Когда стал постарше уже сбегал с моста вниз к мужикам, которые тут работали. Они мне и рассказали, что тут у них цех по ремонту паровозов...

А теперь, опять же, для Собаки, сделал материал о Геннадии Паневе, человеке, который на свои деньги делает музей авиации и строит копию самолёта конструкции Луи Блерио, который в 1909 году впервые перелетел Ла-Манш:

Блерио очень сильно рисковал тогда. На самолете был двигатель конструкции Алессандро Анзани, известный своей капризностью. Как правило, через некоторое время работы он просто останавливался из-за перегрева. По всем расчетам это должно было случиться до того, как самолет пересек бы Ла-Манш, то есть винт имел все шансы замереть в воздухе

Я иногда думаю, что меня больше покоряет в этих историях? На самом деле даже не возможность посмотреть на машины, не романтика приключений.

Дело в том, что такие тексты получаются о большой-большой любви. Которой, как это ни банально, очень не хватает в нашем мире. В общем, читайте!

#журналистское #историческое #friday_post

Это история, которую я пишу сгоряча и на одном дыхании, чтобы меня не опередили, — но потом она день за днём сминается у меня в кармане, потому что я таскаю её по всему Буэнос-Айресу, и никто не хочет её публиковать и почти никто даже не хочет о ней узнать…

"Журналисты в Аргентине подвергаются репрессиям", — статья с таким заголовком появилась в испанской El Pais 26 ноября 1978 года. К тому времени военная диктатура существовала в стране уже в течении почти двух лет. Она установилась в марте 1976-го военные свергли вдову Хуана Перона Исабель.

Многие оппозиционеры оказались в эмиграции, в том числе журналисты. Был даже организован Союз аргентинских журналистов, проживающих в Испании (UPARE). именно он и разослал по мадридским газетам свое заявление. По данным UPARE, 30 журналистов были убиты, 44 похищены, 83 заключены в тюрьму, а 650 вынуждены уехать из страны. Авторы документа писали:

Если бы нам пришлось привести примеры репрессий в отношении нашей профессии, мы бы упомянули Эктора Демарчи, Игнасио Иконикоффа, Родольфо Уолша и Конрадо Черетти…

Собственно Родольфо Уолш стал одной из самых известных жертв военной хунты в Аргентине. Именно его слова приведены в начале поста.

Родился Родолфо в 1927 году в небольшом городке Пуэбло-Нуэво-де-ла-Колония-де-Чоэле-Чоэль. Два года изучал литературу в Университете Ла-Платы, потом бросил учебу. Работал мойщиком посуды, разнорабочим, пока не прибился в качестве корректора к издательству Hachette.

С 1951-го молодой человек стал работать журналистом. В 1956-м он стал свидетелем уличных боев и массовых казней при попытке свержения Перона. Об этом он написал свою первую книгу «Операцией резня» (в свое время она считалась новаторской).

Потом взрослеющего журналиста мотало от правых к левым и обратно. Он жил на Кубе, возвращался в Аргентину. При военной диктатуре он организовал Agencia de Noticias Clandestina, подпольное агентство новостей (он и сам находился на фактически нелегальном положении).

24 марта 1977-го он закончил Открытое письмо писателя о военной хунте, где критиковал аргентинские власти. Он призывал руководство страны "задуматься о той пропасти, в которую они ведут страну". 25-го же числа журналиста убили, тело его так и не было найдено.

В итоге, диктатура пала в 1983 после неудачной войны с Англией за Фолкленды. В 2005 прошел судебный процесс над его предполагаемыми убийцами. А в 2015 Общественное телевидение Аргентины выпустило сериал по рассказам Уолша.

#журналистское

— Когда знакомишься с девушками, не говори им, что ты футболист.
— Почему?
— Максимальная зарплата: 15 фунтов в неделю, карьера закончится к 40, и это если повезёт. Кто поставит на такие перспективы? Скажи, что ты сантехник или плотник. Тогда заинтересуются куда больше…

Если помните, недавно я сетовал, что у российских журналистов плохо с представлениями о будущем. Нет у нас внятных ролевых моделей того, что делать, когда ты уже не подающее надежды юное дарование, но при этом (еще) и не главный редактор, руководитель отдела или ведущий в прайм-тайм.

На днях мне рассказали потрясающую историю, которая вновь заставила меня задуматься обо всем этом. Как-то в конце 2010-х, когда российский медиарынок еще не так раскололся на части, одно очень крупное и модное издание проводило что-то типа летней школы для восходящих звезд.

И вот, рассказывает мне коллега, как-то вечером после занятий главный редактор издания выпивал со слушателями. Выпил он, вероятно, немало, а закусил недостаточно. Так или иначе он рассказал, что в работе с кадрами у него есть две важнейшие функции.

Во-первых, нужно искать людей, которые почти достигли своего пика, чтобы схантить их сравнительно дешево. Во-вторых, когда эти люди своего пика достигают от них нужно вовремя избавиться. За точность цитат ни я, ни человек, пересказавший мне этот спич, ручаться сейчас не можем. Но, по словам очевидца, интенция была в том, что в какой-то момент человек начинает слишком много о себе понимать и… стоить излишне дорого.

Знаете, как это бывает? Ничего принципиально нового вам не рассказали, но почему-то после услышанного пазл складывается в своей первозданной полноте. У нас нет ролевых моделей того, что делать в 40–50 лет, просто потому, их в принципе не предусмотрели. Это сознательный выбор режиссеров.

Все как в цитате из великого фильма "Юнайтед" в начале поста. Ты получаешь сравнительно небольшие деньги, играешь до 40, а потом предоставлен сам себе. Сможешь устроиться тренером — замечательно. Нет, ну прости — у нас тут спорт высших достижений.

Тут хочется отдельно остановиться на двух вещах. Первая, даже в современном футболе такая модель присуща определенным клубам. Брать без 5 минут звезд задешево, а затем продавать — стратегия лидеров средних по силе чемпионатов. Так строили свою бизнес-модель Аякс или ЦСКА 2000-х. Топ-клубы иногда берут весьма дорогих и возрастных звезд.

Вторая, и в главная. Журналист (ученый, полицейский, финдиректор) — не спортсмен. Потеря скорости рывка здесь не так критична. Она компенсируется тем, что со временем ты обрастаешь новыми умениями, источниками и знакомствами. Отказ от всего этого в пользу экономии и иерархии (особенно если ты очень крупное и модное издание) — значит отказ от развития.

Единственное утешает, футболисты как-то смогли изменить ситуацию. Не то, чтобы они сильно продлили свои карьеры, но многие как минимум смогли обеспечить себе жизнь не на 15 фунтов в неделю. Вопрос: получится ли это у нас?

#журналистское

За последние недели я не раз слышал от коллег и друзей одну и ту же мысль на разные лады. Кто-то говорит, что "разучился радоваться", кто-то признается, что не видит места для счастья, а кто-то сетует, что нас уже "ничего хорошего не ждет".

Эти слова звучат в высшей степени логично — поводов для радости действительно немного. Особенно у журналистов, особенно у адвокатов, особенно у экологов, особенно у профсоюзных активистов, особенно у жителей приграничных районов... Особенно, особенно, особенно…

Однако всякий раз что-то во мне отчаянно хотело потрясти собеседника за плечи и сказать: "Эй, братец! Так нельзя!" Я долго думал, почему так остро реагирую. Ведь мысль о том, что в современном мире маловато места для счастья имеет массу эмпирических подтверждений. У меня ушло несколько недель на то, чтобы нащупать ответ и он примерно таков...

Очень многие мыслители отрицали концепт счастья. За последнее столетие в этом больше всего преуспели итальянские и немецкие правые начала XX века. Философы вроде Юлиуса Эволы и Джованни Джентиле потратили много чернил и бумаги на то, чтобы доказать: сама постановка вопроса о личном счастье — признак декаданса и либеральной изнеженности (цитаты по понятным причинам приводить не буду).

Не то, чтобы они вовсе отрицали счастье, просто призывали его находить в аскезе и борьбе со врагами отчизны. А там уж чего стеснятся, раз счастье в борьбе?

Тут мне, конечно, могут напомнить, что левые в то время призывали к счастью и тоже в методах не стеснялись. Я лишь замечу на полях, что счастье у многих из них существовало в будущем, а вот ныне живущим предлагалось за него бороться и самим сильно на радость не рассчитывать.

Конечно, я не пытаюсь сказать, что мои друзья и коллеги, оставившие надежду на счастье, стали поклонниками Эволы, Джентиле или их духовных наследников. Скорее наоборот, депрессия многих из них как раз связана с острым переживанием того, как много сегодня в мире насилия, жестокости, цинизма и праваков разных разливов.

Я даже не хочу сказать, что позволив убить в себе тягу к счастью (не к эскапизму, который является лишь способом заглушить боль, а к радости и счастью), мы сами превращаемся в дракона как в известном произведении Евгения Шварца. Тем не менее, мы позволяем убить в себе что-то очень важное. В общем, мне кажется надо почаще вспоминать знаменитую фразу Дамблдора:

Помните, счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету…

Если же старый хрыч вам кажется сомнительным авторитетом в сфере моральной философии (полностью вас в этом поддерживаю!), то можно вспомнить эпизод из аниме "Монстр". Там главный герой сталкивается с мальчиком, которого подвергают систематическим истязаниям, якобы для его же блага. Мальчик цитирует своего мучителя:

Мир сегодня переполнен скверной и поэтому я должен быть сильнее зла… Весь мир во тьме, будущее во тьме…

На что главный герой отвечает: "Это вовсе не так! Мир больше любой тьмы… Завтра безусловно будет хороший день".

#журналисткое

«Почему нет томографа в поликлинике Х?» – спрашивает журналист… и получает ответ: «Покупка томографов в поликлинику Х запланирована в рамках целевой программы Y в текущем году».

Любой корреспондент в России хоть раз оказывался в вышеописанной ситуации. Ты спрашиваешь: почему сносится дом; мост не отремонтирован; школа не построена, и получаешь ответ обо всем, кроме того, что спрашиваешь.

Проблема эта настолько наболевшая, что о ней пишут даже «РГ» и «Комсомолка». Последняя даже опубликовала статью «Чиновники придумали свой язык, чтобы не говорить народу правду».

Один из моих преподавателей в Европейском университете Кирилл Титаев еще в 2014 году высказал интересную теорию. В своем эссе 2014 года "Экспансия юридической профессии" он пишет: причина часто не в злом умысле, а в том, что российская бюрократия полностью прониклась юридическим способом говорить мыслить:

В ряде городов такие должности, как начальник управления строительства, занимают люди с юридическим (и только) образованием, не говоря уже о таких сферах, как социальная помощь, бюджетный процесс и т.д. Можем ли мы себе представить педагога в должности начальника правового управления администрации области? А юриста в должности регионального министра образования?

В итоге, писал Титаев, еще 12 лет назад:

Чиновник перестает быть бюрократом – лицом, принимающим решения и несущим за них некоторую минимальную ответственность. Он становится аппаратом по снабжению граждан юридическими справками, причем в подлинном юридическом смысле – он высказывает суждения о соотношении одних нормативных фактов с другими нормативными фактами, даже процедура юридической квалификации оказывается востребована им лишь изредка. Такое суждение можно сконструировать, не выходя из уютного мира норм…

Объяснение очень изящное и я готов во-многом с ним согласиться (конечно, не полностью — любая социальная теория описывает лишь часть реальности). Однако есть одна проблема — нет ответа, что с этим делать. Впрочем, это проблема наша, ученые и не обязаны говорить, что именно делать.

Вот, недавно я писал текст о том, что рядом с Ладогой начали строить некий объект. Чиновники называют его "комплексом по переработке отходов", а экологи и местные жители "свалкой". Кто из них прав? Жители подробно и человечно описали свои опасения, региональные службы по обращению с отходами прислали нам большой ответ, содержащий такие фразы как:

Решение о выборе конкретной площадки для строительства КПО принимается на основе комплексного анализа всех возможных вариантов

Что с этим делать? К примеру, столкнуть в одном тексте вопросы жителей и экологов с этими самыми ответами. Подобно тому как в суде присяжных живая судебная риторика адвокатов часто сталкивается с сухим зачитыванием формул обвинения. И дальше читателям остается сделать выбор, кто оказался более убедительным.

Не потому что мы сопереживаем одной стороне, просто, кажется, это единственный вариант выводить ответы официальных лиц из того самого уютного мира норм.

#журналистское #левое #социологическое

Продолжаю неспешно читать потрясающую книгу "Оружие слабых" Джеймса Скотта (если что, предыдущие посты о ней тут и здесь). Напомню, что в тексте антрополог рассказывает о жизни крестьян в Малайзии и том, как они сопротивлялись все более грустному для них порядку вещей.

В одной из глав автор описывает экономическую и социальную ситуацию, с которой столкнулись бедные рисоводы после весьма на первый взгляд позитивной меры — ирригационной программы, которая позволила собирать 2 урожая в год.

На первый взгляд все было просто прекрасно. Количество продовольствия выросло в два раза. Горожане получили доступ к более дешевой еде, на селе же был практически побежден голод.

Однако, если присмотреться станет очевидно, что выигрыш большинства жителей деревни оказался своеобразным. Они перестали умирать от голода, но на этом плюсы (пусть и весьма весомые) закончились. В смысле доходов они, скорее, проиграли — собираемый ими рис стал более дешевым, что с лихвой компенсировало выигрыш в количестве товара.

Но самое главное большинство рисоводов (которое составляли бедняки без земли вообще или с незначительным участком) ждала маргинализация. В новом мире вспахивать поля оказалось удобнее тракторами, а собирать урожай — комбайнами. Это полностью изменило не только экономику, но всю жизнь общества:

В процессе выращивания риса обычно имеются промежутки пиковых трудозатрат, [поэтому] наниматели нередко помогали обеспечивать работников… скромными подарками и займами… [Некоторым образом землевладельцы] "обрабатывали" не только землю, но и относительно бедных селян, которые требовались им для того, чтобы земля давала прибыль…

С появлением системы двойных урожаев и сложной техники потребность в батраках снизилась, что ударило не только по их доходам. Землевладельцы больше не зависели от работников и могли не обращать внимания на их нужды между сезонами.

К чему я это все? Безусловные сторонники инноваций уверяют нас, что изобретения делают нашу жизнь лучше. И это правда. Однако важно помнить о цене. Целые профессии вроде верстальщиков постепенно исчезают. Причем, если задуматься, это не обязательно должно происходить таким образом. Любой, кто загонял в админку текст на 20 тысяч знаков с картинками и графиками, поймет, что специальный человек для этого вполне бы пригодился. Но его нет, потому что технология сайта вполне позволяет управиться самому журналисту. А раз позволяет, то нет повода этим не воспользоваться. Тем более, что технологии снижают зависимость редакций от тех самых "технических специалистов".

В итоге множество этих "технических специалистов" вроде все тех же верстальщиков, корректоров, бильд-редакторов оказываются в положении все тех же крестьян, которые, как писал Скотт:

больше не подвергаются эксплуатации, и располагают "свободой", но это свобода безработных и лишних людей…

И сейчас, когда новый виток технологической революции грозит сделать нашу жизнь еще лучше, не мешало бы помнить этот урок… Правда, что с ним делать — вопрос отдельный. Ведь технологии с каждым днем снижают зависимость тех, кто принимает решения от тех, кто помогает возделывать землю, новости и что бы то ни было...

Сформированный десятилетиями спрос на высшее образование влечет туда любого практически выпускника школы... Это не есть хорошо, это не есть правильно… Нет необходимости такой в тотальном высшем образовании... с точки зрения... рынка труда

Есть такой недооцененный журналистский жанр: услышали громкое заявление (цифру или факт) и пытаемся его отрефлексировать с помощью сведущих людей. Некоторые называют это "ленивой" журналистикой, мол, мы тут выступаем лишь подставкой под микрофон.

На самом деле это жанр работает лишь тогда, когда удается найти спикеров, которые могут "перевернуть доску". Не комментировать заявление, а задаться вопросом: "а мы точно должны говорить об этом так?"

Тут Глава Минобрнауки Фальков заявил, что в нашей стране слишком "тотальное" высшее образование. Мол, рынку труда хочется иного. Несколько дней я искал тех, кто предложит альтернативный способ поговорить о проблеме.

Так, Наталья Голованова из SuperJob очень разумно напомнила причину, по которой школьники все еще тянутся в вузы. Возможно, медицинской системе очень нужны фельдшеры, но врачам она платит принципиально больше.

То же касается контроля качества или обслуживания электросетей. Слесари и электрики нужны невероятно, но инженеры получают больше. Как добавляет Наталья:

Никогда еще количество людей с хорошим образованием не было лишним ни в одной стране. Очевидно, что решать проблемы образования нужно в первую очередь не с вопроса количества студентов, а с вопроса качества преподавания…

В свою очередь Ксения Тенишева из ЕУСПб отмечает, что даже несмотря на это сдвиг в сторону колледжей вообще-то уже есть. Да, в вузы идет много, но вообще-то на интересные программы в хорошие сузы люди тоже охотно поступают:

Почему при этом министр говорит о том, что система все еще мотивирует детей идти в вузы? Вероятно, мы просто не знаем, какая цель здесь стоит у его ведомства. Возможно, с точки зрения министерства, необходимо, чтобы в вузы шло меньше половины выпускников школ (до этого нам еще далеко); может быть, — меньше трети, может быть, — четверть

Но самое интересное замечание, мне кажется, сделала Юлия Раскина из того же ЕУ. У нее получился как раз переворот доски.

Дело в том, что давний разговор об "излишках" высшего образования обычно ведется сквозь призму нужд экономики. Не понимают, мол, школьники нужд страны и идут куда не просят. Но встает вопрос, а почему экономике нужны менее подготовленные кадры? Как говорит Юлия:

[Тут в некоторой степени] проблема качества самой экономики: ее способности создавать рабочие места, где сложные навыки действительно используются.

Проще говоря, возможно вопрос надо задать не только к выпускникам, которые реагируют на сигналы вполне рационально. Следует задуматься еще и над тем, что потребности нашей экономики в специалистах говорят о ней самой. И дело даже не в том, кто тут прав, а кто нет. Просто такие вопросы полезно время от времени задавать!

В общем интересно получилось, читайте!

#журналистское #дневник_трудоголика

Решил тут посоветоваться с ChatGPT относительно статистики этого канала. Ответ, признаться, меня обескуражил. Да что эта машина себе позволяет?

#журналистское

Между тем в журналистском сообществе сегодня две такие новости. В Красноярске вынесли приговор журналистке Светлане Хустик*, внесенной в перечень экстремистов и террористов.

Как пишет NGS24, Светлане* дали 1,5 года принудительных работ за распространение фейков о российской армии. Прокуратура просила 5,5 лет реального срока. В итоге подсудимой зачли время пребывания в колонии, поэтому она сейчас дома и отдыхает.

Женщина так и не смогла попрощаться со своим отцом, он умер в ноябре. Адвокаты просили перевести свою подзащитную под домашний арест, чтобы она могла за ним ухаживать. Но, ответ суда был предсказуемым.

Сегодня же стало известно, что умер другой журналист, обвинявшийся в распространении фейков. Хабаровчанин Сергей Мингазов работал на «Коммерсантъ», ТАСС, «Ведомости», Forbes Russia, «РИА AmurMedia» и «Комсомольская правда». Его новости до сих пор можно найти на Forbes.

В 2024-м он стал фигурантом дела. В феврале 2025-го суд назначил ему 700 тысяч штрафа, потом эта сумма выросла до 2,5 млн, а затем кассация отменила этот приговор (едва не написал слово "оправдательный", учитывая, что прокуратура просила шесть лет).

Все это проходило на фоне тяжелой онкологической болезни, из-за которой, разумеется, никто процесс прерывать не стал. Отдельный штришок — в марте 2025-го руководство Союза журналистов России потребовала от Хабаровского регионального отделения исключить тяжело больного и осужденного коллегу. «Плакать не буду, мне важнее сейчас исполнить приговор», — говорил тогда Мингазов.

Такие дела…

*внесена в перечень террористов и экстремистов

#журналистское #friday_post

Я не могу уйти пока не выиграна битва…

Весна 2016 года, ЮАР переживает затяжной политический кризис. Оппозиция совсем недавно предприняла уже третью по счету попытку вынести вотум недоверия тогдашнему президенту страны, 74-летнему Джейкобу Зуме. Политические противники обвиняли его в коррупции и подрыве экономического роста страны.

На улицах крупных городов протесты, из парламента силой выводят депутатов, которые пытаются сорвать выступление Зумы. На этом фоне государственная телерадиокомпания SABC заявляет, что ее сотрудники не будут освещать протесты, в ходе которых уничтожается государственное имущество:

SABC хотела бы обратиться к другим южноафриканским телерадиокомпаниям и печатным СМИ с призывом проявить солидарность с государственной телерадиокомпанией и не освещать набирающие обороты насильственные протесты, которые, в свою очередь, разрушают государственные институты…

Это объявление стало неожиданностью… для самих сотрудников корпорации. Впоследствии его связывали с тем, что тогдашний глава SACB Хлауди Мотсоененга был близок к Зуме (сам медиаменеджер это отрицал).

Как минимум восемь сотрудников публично не согласились с этим решением. Среди них была Суна Вентер. Она с детства мечтала стать журналисткой. Как вспоминала ее мать, Суна еще в школе умоляла разрешить ей прогуливать школу, чтобы следить за освещением первой войны в Ираке. Она работала в Газе, Египте, Ливии. Когда начала гражданская война в Сирии, Вентер взяла отпуск, чтобы отправиться туда и передавать репортажи с передовой. Отказываться от освещения протестов в собственной стране она была не намерена.

В итоге, девушку и еще семь ее коллег уволили. Как заявил Мотсоененг своим непосредственным подчиненным:

Если люди не подчиняются, избавьтесь от них. Мы не можем допустить, чтобы люди ставили под сомнение действия руководства

Выгнанных журналистов стали называть SABC 8, они стали символом борьбы против цензуры. Уже через два месяца, в июле 2016 года, рассматривался их иск к бывшему работодателю. Суд счел увольнение незаконным (кстати, почитайте это решение!).

Казалось бы, тут хотелось бы поставить точку. Однако, увы, это история без счастливого конца. После победы в суде Вентер подверглась преследованиям и многочисленным нападениям. Как рассказывали близкие девушки:

В ее квартиру неоднократно врывались злоумышленники, перерезали тормозные тросы ее машины и прокололи шины. В нее стреляли и похитили, привязав к дереву в Мелвилл-Коппис, а траву вокруг нее подожгли

На этом фоне у женщины едва за тридцать начались проблемы со здоровьем. Врачи уговаривали ее уйти с работы, чтобы поправить здоровье. Как утверждается, она ответила фразой, процитированной в начале этого поста: "я не могу уйти пока не выиграна битва…"

В конце июня 2017 года (через год после триумфа в суде по трудовым спорам) тело Вернер было найдено у нее дома. Причиной смерти стала стрессовая кардиомиопатия, которую еще называют "синдромом разбитого сердца". Суне было 32 года.

#журналистское #дневниковое

Как же, черт побери, надоело привыкать…

Сегодня я проснулся около 9 часов утра, честно говоря я не был этому рад, ведь работал до половины третьего ночи. Практически первым, что я увидел, были встревоженные сообщения друзей, которые интересовались как я.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять причины беспокойства. Лишь после небольшой паузы я осознал, что первыми я увидел все же не то, что написали друзья, а уведомления МЧС о возможных перебоях с мобильным интернетом. За всю ночь я не проснулся ни разу.

Что делать... я встал, вышел на балкон, огляделся, а там все без изменений. Пожал плечами и пошел готовить завтрак. Даже если бы за окном что-то было, то писать об это было бы нельзя.

Днем ко мне пришли гости, мы играли в настолки, ели черешню и пили зеленый чай. Между делом я временами писал сообщения, проверял мессенджеры. И понял, что автоматом дублирую часть из них смсками. Просто потому что в некоторых районах города бывает очень плохо с интернетом.

Не то чтобы это новость, просто реальность, которую надо учитывать. Впрочем, если бы я попытался об этом написать, операторы связи все равно бы сказали, что не могут это комментировать. А больше толком и некому.

Вечером, когда мы съели всю черешню, доиграли в настолки и допили чай, я пошел провожать друзей. С одним из них я остался стоять на остановке, ждать автобуса.

— Господи, что это за пробка на ночь глядя? — спросил мой друг.
— Так это не пробка… — отвечаю я.
— А что? просто светофор?
— Да нет, мы около заправки, это очередь.
— А…

Очереди здесь уже около недели. Временами с заправки раздаются громкие объявления через мегафон. Расслышать, что именно говорят, сложно, мегафон плохо настроен. Но мы уже привыкли. Тексты о дефиците бензина еще читают, но в районе на вереницу машин почти уже не очень обращают внимание. Просто теперь так бывает.

Вспомнился процитированный в начале этого текста пост Евгения Зиновьева из 63.ru от февраля 2026 года:

Год назад в аэропорту Курумоч впервые объявили план «Ковёр», сотни пассажиров не смогли улететь вовремя. У всех был шок. Мы с ребятами писали новости, делали оттуда репортаж, отвечали на сообщения горожан с вопросами: «Когда откроют аэропорт?». Собирали кучу просмотров. Потом ограничения в Курумоче стали вводить через день. Новости о «Коврах» перестали интересовать читателей. Все привыкли.

Полгода назад в Самаре впервые отрубили мобильный интернет. Люди не могли общаться, вызывать такси, оплачивать покупки, отслеживать транспорт, а многие и элементарно работать. У всех был шок. Мы с ребятами вовсю освещали это, давали объяснялки, как жить без сети. Собирали кучу просмотров. Потом отключения стали регулярными, горожане как-то приспособились. Новости про шатдауны перестали интересовать наших читателей. Все привыкли.

И вот, спустя несколько месяцев и я сижу вечером, да пишу такой же текст, сам не зная зачем, ведь к подобным постам, наверное, тоже уже все привыкли…

#журналистское #социологическое #левое

Баловать себя можно, жалеть – ни в коем случае…

"Пишу о профессиональном выгорании. Можно попросить тебя дать комментарий?" — с таким вопросом ко мне пришла моя однокурсница Саша Литвинова. Она опрашивала журналистов о том, как мы боремся с выгоранием выгоранием и кто в итоге побеждает.

Получился классный материал. Его прелесть даже не в том, что там много мнений разных коллег. Это слепок того, как мы, российские журналисты 2020-х, думаем над проблемой. Обязательно почитайте! Я же приведу только пару соображений.

В тексте упоминаются низкие зарплаты и проблемы в коммуникации, однако четче всего заметна мысль многих коллег: "выгорание = усталость * рутина". Соответственно бороться со всем этим надо маленькими радостями вроде кофе в красивом стаканчике нового платья, а также переключением:

Есть прекрасный способ оставаться на работе всегда бодрячком: заведите рубрику "Журналист меняет профессию" — и вы увидите вокруг себя еще больше интересного и удивительного

Что здесь интересного, кроме того, что это слова главного редактора? Выгорание приравнивается к усталости, что автоматически делает его личной проблемой. Нужно следить за режимом, баловать себя и искать новую мотивацию. При этом наша корпоративная культура не замечает слона в комнате…

Когда в 2017-м я пришел в информагентство один коллега из конкурирующей конторы сказал:

Помни, если ты сделал подвиг, всех обогнал, никто тебе "спасибо" не скажет. Подразумевается, что ты просто сделал свою работу. А вот если ты опоздал, то получишь…

Выгорание — это во многом результат организации труда, что вполне доказано наукой. К примеру систематический обзор 25 статей о выгорании показал "ограниченные доказательства" связи выгорания со:

справедливостью на рабочем месте, высокой рабочей нагрузкой, низким вознаграждением, низкой поддержкой со стороны руководителя, низкой поддержкой со стороны коллег, нестабильностью рабочего места

Более того, еще в 1997-м году вышла книжка Кристины Маслач и Майкла Лейтера The Truth About Burnout. В ней говорится: выгорание происходит при "серьезном несоответствии между характером работы и личными качествами человека, который ее выполняет".

В качестве примеров таких серьезных несоответствий называются: систематический перегруз, нехватка контроля над работой и ее результатами, отсутствие вознаграждения и чувства справедливости. Проще говоря, выгорание это способ мозга сказать себе самому: "тебе не кажется, что мы гонимся не за тем мамонтом, а даже если догоним, то нам достанется лишь пара костей?"

Конечно, дело тут не только в организации работы. Журналисты в том числе выгорают из-за законодательных ограничений, адвокаты — из-за малых шансов на "оправдашку", архитекторы — из-за трудностей в согласовании проектов и т.д. Но это тоже часть организации труда.

Однако у нас до сих пор (не только в журналистике) популярна мысль, что выгорание — твоя проблема. И решать ее должен ты: вкусным кофе, зарядкой и поиском еще одного, более интересного, мамонта…