Друзья, 26 апреля в воскресенье в 16-00
в галерее "Самиздат"
будет закрытие выставки "Контактные отпечатки ".
В программе: сама не знаю что.
Как всегда, разговор. Стихи. Что хотите.

***
свет, приходящий в кадр,
должен преодолеть
невзгоды и тяготы
избежать ударов секиры
озоновой линзы,
выстоять облачный трафик в небесный час пик
лечь под хлыст
пыли, скрученной ветром
проскользнуть как рыбешка в ячейки между ветвями
биться горячим лбом в грязные стёкла домов
а то ещё грудью впечататься
в матовый отражатель

только искалеченный
множественными оскольчатыми переломами
неправильно сросшийся
луч
сияет таинственно
и всё, чего он касается
тоже сияет

нельзя заставить сиять предметы
не сломавшись хотя бы
несколько раз
по сто раз

****
здравствуй, первое мая, праздник имени ничего
мучительно вспоминаю слова из названия твоего
день труда, который на старом горбу тяжело нести
и что-то там было про мир, но у нас теперь с этим сложности
нефть горит, закрывают небо, взлетают трутни под облака
ступай осторожно внизу тут торчит колючая проволока

хорошо было раньше в колонне под транспарантом шагай смелей
смотри в затылок вперёд идущего и равняйся на мавзолей
там стояли те, кто велел отдыхать в государственный день труда
кто был рад такому приказу, повернись счастливым лицом туда
у нас в петербурге холод, во пскове и новгороде призыв
снайпер шлёт фотографии с фронта, ещё он почти что жив

тут в поле цветы – пишет он жене, я снял их, мне повезло
из убитых осенью и зимой по весне травы наросло
корни буравят трупы, наших/чужих не распознают
с первым мая тебя, дорогая, мы ночью даём салют,
потому что народу охота праздник, потому что он так привык
вскипает пивная пена запотевает водка шипит шашлык

*** (первый текст из цикла "Холемштет")

под кусками бетона
кирпичей и труб
искалеченной арматуры
расплавленного стекла
мёртвое тело причины
осталось
непогребённым

в зелёном жилете и в красном шлеме
с фонарём на лбу и с крестом на плече
между хрупкими плитами
проползает девочка антигона
говорит – там мой брат
сестра моя
маленькая причина

скажут – и не было никогда
придёт экскаватор
взорванный дом зачистит
а маленькую твою причину
даже до взрыва никто не видел
снимай свой шлем и иди домой
рожать настоящих детей

неосторожное движение
и наверное все эти плиты рухнут
главное нырнуть под них
до того как тебя схватили за ноги
вытащили переодели
и отправили в чей-то дом
рожать настоящих детей

"Бык бежит по тёмной лестнице " пробежал и по книжному салону в Петербурге. А мне всё ещё не верится, что эта книга дописана и издана.

Лидеры продаж на Книжном салоне

Какие книги «Лимбус Пресс» на Дворцовой площади вы покупали чаще всего:

💌«Дорогой Скотт, дражайшая Зельда»
Переписка Скотта Фицджеральда и его супруги Зельды, длившаяся более двух десятилетий, стала непревзойденным эпистолярным романом, полным радости и печали, искренней любви и столь же всепоглощающей ненависти. Они любили друг друга всю жизнь, и эта жизнь предстает перед читателем во всей своей полноте, трагичной и трогательной.

🐺«Собаки и волки» Ирен Немировски
Роман французской писательницы российского происхождения Ирен Немировски — последняя книга, опубликованная при ее жизни. Роман повествует о художнице Аде Зиннер и её возлюбленном Гарри, отпрысках двух принадлежащих к разным мирам еврейских семей.

🪜«Бык бежит по тёмной лестнице» Ольги Аникиной
Роман посвящен «поколению Z», или поколению визуалов, чьё детство пришлось на девяностые или начало двухтысячных. Согласно исследованиям, именно эти молодые люди в 2020-х годах составляют самое активное большинство; таким образом, книгу можно рассматривать как своего рода исследование или своеобразный портрет «племени младого, незнакомого».

🧙🏽«Демонология» короля Якова с приложением «Вестей и Шотландии» в переводе Дениса Хрусталева — трактат короля Якова I, по сути являвшийся руководством по выявлению ведьм и борьбе с колдовством. Этот труд, написанный в форме диалога, стал пособием для судей во время ведовских процессов и повлиял даже на Шекспира.

🏛️«Ленинград Иосифа Бродского» Михаила Кельмовича Елены Павликовой
В иллюстрированном путеводителе представлено более семидесяти адресов, которые связаны с именем нобелевского лауреата. Прогулка по этим адресам одновременно становится перемещением во времени — от рождения поэта до его изгнания.

***
я слышу новостные сводки
я слышу крики, гул попойки
сквозь тонкие перегородки
бетонной типовой постройки

далёкий ритм чужого шага
до моего доходят слуха,
я слышу, как скулит собака,
как страшно кашляет старуха,

и каждый звук во мне протяжен,
пронзителен и повсеместен
мой слух шестнадцатиэтажен
и вширь почти пятиподъезден

пустые месяцы и годы
глядят незрячими глазами
моей навязчивой охоты
за шорохами голосами

и тень, потворствуя охоте,
себя невидимо простёрла
сжимается, и не уходит,
дрожит как тоненькое горло

***
перекопали улицу
похоронили трубы
несколько дней железные
в землю вгрызались зубы

криво слои рассечены
и на куски разъяты
словно упали с неба и
разорвались снаряды

лето гуляет мирное
лёгкой идёт походкой
я это поле минное
вижу лишь миг короткий

трубы в земле запрятаны
трубам лежать не жёстко

только на этой улице
только до перекрёстка

***
что ни черкнёшь на бумажном клочке
то через месяц мертво
не говори на моём языке
на промежутках его

я и сама говорю не ахти
родом из юных заик
тех, кто умеет сидеть взаперти
прятать лицо в воротник

как перекручен глагол проходных
периферийных дворов
если не в голову значит под дых
сколько тут ломаных строф

и потому колошматит мою
бедную русскую речь
что у неё у привычной к битью
как её ни покалечь

вырастут новые три головы
пламя из каждой палит
та же, что тише и ниже травы –
звонче и дольше болит

***
если бросишь курить, перестанешь стоять
возле урны у первой парадной
не узнаешь, чьи крики, кончаясь на «ять»,
залетают в колодец квадратный

не увидишь, кто ходит гулять на район
преломлённый, как луч на сетчатке
полуночный молочный хлебает бульон
на развалинах детской площадки

не поймёшь, отчего он мотает башкой
и кого костерит в хвост и в гриву
чья-то тень рядом с ним изогнулась дугой
словно соточку клянчит на пиво

тень хранит человека, несчастны вдвоём
под сиренями в дымном июне
мы бросаем курить, мы почти что не пьём
мы допили своё накануне

мы глядим на летящие в гуще тепла
друг от друга раздельно и слитно
светляки или может быть бпла
нам отсюда пока что не видно

***
Занимала у века и места,
у товарищества и родства,
я, кредитов набравшая с детства,
на дрожжах из тревоги росла.

Торопливо жужжат банкоматы,
каждый к ним подошедший безлик.
Изначальная сумма растраты –
это всё, что имеет должник.

И в ничем не оплаченный воздух
я ещё выдыхаю тепло.
Что мне помнится из девяностых?
как бумагой горело бабло,

и какой чернотой покрывалось
золотишко с цыганских серёг.
Оставалась какая-то малость,
кто как мог её так и берёг,

кровью-потом, слезами-соплями
помогая её барышу.
И железные цепи с нулями
я почти величаво ношу.

***
перевязаны в пухлые стопки
все сокровища, все пустяки
чемоданы, мешки и коробки
по отдельности даже легки

упакуй эту книжку, а чашку
мы уже никуда не впихнём
так забудь про неё, про бедняжку,
и гори она синим конём

или позже посылкой отправить
и посылка придёт через год
что ещё перед тем, как задраить
люки памяти, выход и вход

что ещё, вот и шарфик забыли
поищи, он на дверце висел
сколько пыли, кошмар, сколько пыли
пыль хотя бы не весит совсем

сколько в доме прекрасного праха,
говоришь: барахло, барахло,
глина теплая только в руках, а
выпускаешь – и где то тепло?

соглашайся, китайский болванчик,
щурься молча, гляди свысока,
будто все эти вещи не значат
ничего, не увидишь пока

пыль другую, что вьётся клубами,
не услышишь на чуждой земле,
как колотятся медными лбами
терафимы в верблюжьем седле

***

мне спокойно теперь, потому что под вечер вчера
я спалила бумаги в огне цифрового костра
отделились слова от печатных и письменных тел
и по воздуху прах разлетелся куда захотел

он не помнит хозяина, он полегчал, одичал,
взятки гладки с того, кто его у себя привечал,
и невидимый он, и живой, и не мой, и не твой.
чем докажешь, что кто-то создал этот прах цифровой

многоглазый и многоголосый, свободный вполне
кочевать без гражданства и визы; поэтому мне
вместе с ним всё равно – хоть в острог, хоть в проём, хоть в пролёт,
потому что где хочет там веет, как хочет – поёт.

Набросок (5 минут) художника Бориса Шаповалова.
Вечер журнала на коленке, СПб, ул Воскова, 2.

***
Каждое утро, когда позволяет погода, и солнце
мягко стекает по веткам раскидистой липы, растущей
в центре двора, укрывая его леопардовой тенью,
Вася выходит из дома во двор и орёт на соседку

Если погода не очень, но дождь не колотится в окна,
ветер не в счёт – что такое ветра для приморских окраин,
холод здесь тоже нестрашен, когда ты одет по погоде –
Вася выходит из дома во двор и орёт на соседку.

Видит соседка и слышит прекрасно, и, подлая, не отвечает.
Но разговор состоялся, и Вася уходит удовлетворённый.
Шляется где-то, шабашит, потом забегает к кому-то обедать.
Лишь иногда вечерами, опять же, когда позволяет погода,

взад и вперёд через двор и под липой Васина ходит хозяйка.
«Вася! – кричит, причитает, мол, если бы ночью не кончился дождик,
дома сидели бы, там, где обычно тепло, и спокойно, и тихо,
Вася бы в кресле дремал и сопел бы, и жёлтая лампа светила.

***
Перед восходом ни облака, ни звезды.
Небо всосало слабый молочный свет.
Солнце, касаясь пяткой земной воды,
встало на мол, которого тоже нет.

Рак проползает под атмосферный пласт,
панцирь его блестящ и страшны клешни.
Зверь на песок ступает и скалит пасть,
в спутанной гриве движутся шестерни.

Полон чудовищ, зла и добра лишён
межгалактический заповедный лес.
Сквозь кислород, словно сквозь капюшон,
слышно, как небо въехало в волнорез,

хрустнула ось и ступицу понесло –
вот и течёт кровавое вещество.
Небо не понимает добро и зло,
нет ни звезды, ни облака у него.