Посмотрела все вышедшие серии сериала Pluribus («Одна из многих») Винса Гиллигана. В нем популярная писательница Кэрол Стурка, вернувшись из книжного тура, вдруг обнаруживает, что никакого «я» больше не существует. Захваченная неведомым вирусом планета транслирует исключительно счастливое «мы». По неведомым причинам на Кэрол вирус не действует. Как знать, может, она настолько несчастна, что не справиться даже вирусу «счастья». Пока несколько других таких же уцелевших вполне приживаются в новом миропорядке, Кэрол, набрав полные легкие сарказма, идет собственным путем.

В сериале, помимо нетривиальности его сюжета, поражает неспешность. Сценарий не торопится, не пестрит деталями. Время для зрителя тянется так же, как для Кэрол, медленно до невыносимости, настолько, что хочется напиться (что она с успехом из раза в раз и делает). Проект уже продлен на второй сезон, а я жду завершения первого. Hello, Carol. This is a recording.

Давайте предположим, на сколько по шкале от 1 до 10 в мои планы не входило ехать в таком виде на метро (с тремя пересадками) 👻

Наш декабрьский номер посвящен путешествиям, которых я очень нам с вами желаю, ведь они всегда на самом деле не про внешнее, а про внутреннее.

В БДТ открылась выставка, где художник Александр Шишкин-Хокусай вспоминает фразы и истории из жизни Георгия Товстоногова. И среди них есть цитата о том, что один может облететь весь мир и мало чего заметить, а другой, оставаясь в своем же городе, заметит и поймёт многое. И это про разницу между просто «смотреть» и по-настоящему «видеть», замечать, а еще и ценить.

Обложка номера — произведение Евгения Шишкина «Тише», созданное специально для него.

Люблю эти предновогодние дни в редакции. Где-то взлетают пробки, кто-то проводит последние встречи, мигают огоньки и чувствуется момент перед следующим глубоким вдохом.

Спасибо, что разделяли со мной в этом году все драмы в различных их дозировках, обложки, проекты, тексты и размышления. С вами очень хорошо!

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, -
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Борис Пастернак, «Рождественская звезда», 1947 г.

С Рождеством! ✨✨✨✨

Посмотрела новый фильм Джима Джармуша, соединяющий одним названием «Отец Мать Сестра Брат» три истории про семью. В первой повзрослевшие дети едут к чудаку-отцу, забурившемуся в старый дом на берегу озера в американской глубинке. Во второй дочери, переехавшие поближе к матери, в Дублин, идут на традиционное чаепитие, чтобы после не видеться еще год. В третьей двойняшки по парижским улицам едут в последний раз навестить квартиру, где жили их родители.

Неловкие паузы, заполняемые звуком капающего крана в раковине, идеальный стол с пирожными и такая же идеально придуманная, но не настоящая жизнь, скрипящий паркет и две чашки эспрессо — Джармуш, как водится, никуда не спешит, а неловкость пауз и есть суть сюжета.

Новеллы соединены перекличками: они касаются и цветовых совпадений в одежде отцов и детей, и «Ролексов» на запястье, и английской идиомы про дядю Боба. Все как всегда. Вроде ничего особенного, но хочется, чтобы оно длилось и длилось.

Последние несколько дней провела с книгой Максима Жегалина «Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века» в руках.

Забавно: купила я ее в декабре в Петербурге. Я тогда вышла из дома Мурузи, зашла в «Подписные» и уже вместе с книгой села в поезд. Первое, что прочитала, открыв, это как Андрей Белый, он же Борис Бугаев, приезжает из Москвы в Петербург и идет куда бы вы думали? В дом Мурузи. С этого начинается документальный роман Жегалина, по форме похожий на «Лето целого века» и другие книги Флориана Иллиеса.

Перелопатив архивы, дневники, письма, Максим Жегалин позволяет читателю оказаться и в доме Мурузи, где в огромной квартире живут Гиппиус, Мережковский и Философов, и в Шахматово у Блока, и на «башне» Вячеслава Иванова, в «Бродячей собаке», на репетициях Мейерхольда или в общежитии, где вот-вот Бурлюк познакомится с Маяковским.

Весь Серебряный век, все влюбленности, драмы, прогулки, рождающиеся из них стихи, споры и разногласия, весь мир, который совсем скоро переступит порог катастрофы, все на этих страницах есть. Поэты и художники о катастрофе еще не знают, но уже ее предчувствуют.

К чему все придет, знаем мы, из своего века и времени. Начнется Первая мировая, случится февральская революция, прежним мир уже никогда не будет, но останутся стихи, картины, истории из дневников, влюбленности и первые встречи.

Посмотрела «Марти Великолепного», прокатилась на американских горках авторства Джоша Сафди. Это его первый фильм, снятый самостоятельно, без брата Бенджамина (прежде они все придумывали и снимали в дуэте), но постоянный соавтор, сценарист Рональд Бронштейн остался.

Тимоти Шаламе в этой истории превращается в 23-летнего Марти Маузера. Марти лучше всех продает обувь в магазине своего дяди и уже даже держит в руках визитку, на одной стороне которой его имя, на другой — заветное слово «менеджер». Вот только продавать обувь Марти не хочет, он одержим настольным теннисом, и все, что ему нужно — деньги на билет из Нью-Йорка в Лондон, чтобы добраться до British Open.

Фильм совершенно не собирается играть по правилам, так же, как Марти — быть смиренным. Он явно знает, чего хочет (стать чемпионом мира) и как добраться до цели, обстоятельства, сложности, люди его не останавливают. Удивительный пример отличного по-настоящему зрительского кино, которое захватывает тебя сразу же, а не отпускает даже после титров.

События в Иране сильно сплетаются в моей голове с книгой «Читая Лолиту в Тегеране». Документальный роман Азар Нафиси был переведен на три десятка языков, а несколько лет назад появился и на русском. Это очень нежная и личная книга, в которой Нафиси, вернувшаяся в Иран из Америки накануне революции в 1979 году, рассказывает, что видит вокруг (слом реальности, в основном).

Азар Нафиси преподает литературу в Тегеранском университете, а в какой-то момент решает собирать дома литературный кружок, состоящий из любимых учениц. Каждая сильно отличается от другой и образом жизни, и характером, но от внешнего мира все это скрыто.

Они читают и обсуждают книги, которые исчезают из тегеранских магазинов, так что у многих на коленях лежат только копии. Таких деталей, подмеченных Нафиси, очень много, из них и складывается окружившая их повседневность, из которой выход — только в книжные миры.