В благодарность за Дориана Грея

стихотворение, которое могло быть достойней

Несколько сонетов-впечатлений,
стихотворения о Regno d'Italia,
эстетизм и исповедальные опыты, —
вот и всё, чем мне запомнился Оскар Уайльд,
кроме сказок,
которые я обещал прочитать тебе,
но так и не выполнил обещание.

Антверпен

Нежный ребёнок в одежде из белого хлопка,
нечёткая фотография с ярким засветом,
пожухлая трава, ленивые, только проснувшиеся ветки кустарника,
черно-белые ботинки,
в руках что-то похожее на игрушку, —
то ли кот, то ли кошка;
если этот кадр останется, он будет пылиться в альбоме не меньше четверти века,
потом его откопают, протрут, перевернут снимок и скажут:
тринадцатый день весны…

— Какие раньше были прекрасные люди!

Будто так было на самом деле.


XXII.IX.MMXXV

это не то чтобы выход в свет но точно начало свечения
перевернутая маленькая звезда
конец и начало неба
в твоих глазах ничего нет
я хотел бы разбить это зеркало
теперь я начинаю понимать
они остались прежними
а он ушел ушел
это действие
расскажи мне как ты болишь

только бы если бы

On the road, 2027

(наброски сценария)

I

В салоне пахнет эвкалиптом,
но до стоянки далеко,
кто научился быть реликтом,
переживёт себя легко.

А большего сейчас не надо;
и что за дело до себя,
когда печаль, как канонада,
едва касается меня?

II

Застыл, показался самому себе
усечённым игольным ушком,
непостижимым для человечьего взгляда,
в которое необходимо продеть
нить жизни.

Ангел бы сделал мёртвую петлю,
если бы знал как.

III

Попытка к бегству провалилась
и я теперь с самим собой
предчувствую необходимость
столкнуться со своей судьбой:

как говорится, стойте прямо,
пока быки на вас идут;
но уклонюсь я и отпряну,
когда других они сметут.

IV

В час, когда большая звезда отходит в сторону,
чтобы мы могли разглядеть тысячи мелких,
и воздух, как в фильмах ужасов,
наполняется туманом и прохладой,
деревья скрипят (вот-вот закаркают вороны), —

именно в такой час
нам открывается полная ясность нашего будущего,
наши опасения и страхи
становятся материальным образом:
наблюдающим из-за спины кошмаром,
странным шорохом...
Мир раздваивается.

Мир раздваивается,
играет жуткая музыка.

Ещё не все потеряно, ещё
можно сбежать, сесть в машину, уехать
к друзьям или родственникам,
или вовсе туда, где ещё не был
или уже знаешь, что будешь,
но пока нет решимости.
Оставаться — это не выход,

но они останутся
(в 37:54 первый скример),
дойдут до точки, где рассыпается разум,
найдут оружие, будут стрелять во всё, что движется,
ранят добродушного соседа Майкла
(позже он окажется одним из этих);
чувство вины, чувство стыда, отчаяние,
бег от собственной тени,

и вот, когда последний герой запирается в комнате,
а часовые стрелки оказываются тесно прижаты к рассвету,
он не успевает, он падает.

Монстр уже над ним, а дробовик заклинило…

*щёлк*
*щёлк*
*щёлк*
*щёлк*

Кровавая линия.

Клише — это не только клише,
но и суть сценария.
Оставляя надежду, мы становимся верны отчаянию,
и хотя нет вещей, которым мы можем быть верны абсолютно,
нет и того, что не может быть предано
в мире неуравновешенного хаоса.

С этой земли, полной вампиров, демонов, оборотней,
живых мертвецов и прочих тварей, —
что если я не уйду?

Молния ударит, останутся одни ботинки.

V

Из восклицания стать точкой, —
и в этом жесте весь мой план.
Киногеройствуй, одиночка,
пока не выключат экран.

Это мёртвый город.
Мёртвые дома, мёртвые улицы.
Когда поднимается ветер,
идёт дождь,
гремит гром,
неукротимая гроза
бьёт по деревьям вместо молниеотводов,
никто не спешит домой,
потому что время закончилось.
Часовая башня пуста.
Только циферблат на расколотом тротуаре
движется наоборот —

СТЫД ИСТОРИИ.

III.II.MMXXVI